При бреге Котросли глубокой,
Там — близко, где, как бы устав,
Она, в стезе своей широкой
Услуги многи показав,
В тени стражниц златовершинных,
В средине стен высоких, длинных,
Для расцветающих искусств,
Для вкуса, разума и чувств
Ложится в лоно Волги славной
На дне песчаном отдыхать
Иль купно с ней стопою равной
Стремится дале утекать, —
Там — Ворбаб в мрачности родился,
Там он увидел первый день;
Без славы цвёл — играл, резвился;
Его дни крыла тиха тень;
Там сном его летела младость;
Там он невинну пил лишь радость.
Лишь волжский берег девять раз
Мелькнул во злаке мимо глаз,
Судьба велела удаляться;
Как горько с родиной расстаться!
Мой друг! — позволь мне повторить!
Позволь сквозь слезы пошутить!
Прости, прости, священна Hepa!
Мала твоей воды мне мера.
Чуть начал ум мой расцветать,
Я стал иной воды жаждать;
Я с божеством стихов столкнулся,
С Эвтерпой миленькой смигнулся;
Чтоб сделать ливером умов,
Она меня из рук кормила,
Водой Смородины поила,
Давала тук чужих голов.
Лишь мыслей утро рассветало,
Другое пламя запылало
И страсти начали бродить;
За счастьем к Бельту ну катить!
Но там — мог счастья тыл схватить,
Спешил к брегам Эвксинским чёрным;
Не там ли счастье, мнил, живёт;
Слетал туда — и тамо нет;
Весь прок нашёл в Пегасе верном.
Он был послушен мне — я сел;
Хоть не всегда — я с ним летел,
И что на ум взошло — я пел;
С зарёю часто восставая,
За туалетом муз сидел,
А в тихий вечер, унывая,
Я на луну зевал, смотрел;
Когда варганными крылами
Кузнечик марш бил меж цветами,
Я славу ночи пел стихами.
Но всё то — чувств неверный шквал,
Пружина лишь души незрелой,
Сей самобытности неспелой;
А к зрелости — весь век мой мал;
Он мал — и поскакал поспешно,
Ах! — так ползёт в гроб жизнь моя,
Как в Волгу Котросли струя.
Что ж в жизни прочно? Что успешно?
Почту ли юны дни зарей?
Там чувства то ж, что сумрак дней;
Почту ли полднем средни лета?
Там рдеет страсть — луч гаснет света;
Почту ли вечером век поздный,
Там всё потерпит жребий грозный;
Там чувство, — страсть, — ум — всё падет.
Знать, вся лишь жизнь — ещё рассвет,
А полдня истинного нет.
О небо! — там уже доспею;
Там — в важной вечности — созрею...
Едва лишь полночь под звезда́ми
В глубокой томной тишине,
Махнув снотворными крылами,
Прешла — и в утренней стране
Белеть свет начал сквозь завесы,
Я зрю — два жителя славянски
С смущённым неким видом там
Из хижин тихо выступают.
Единый млад и воин был;
Другой от многих лет согбен
И представляет гражданина.
'Не слышишь ли, — младой вещает, —
Протяжный тамо томный стон?
Не знаешь ли, что значит он?
Он простирается оттоле,
Где вдруг спираются на тверди
Кровавоогненны столпы
И где Полярная звезда
Дрожит сквозь неку слёзну влагу'.
Старец
Я слышу, юноша, шум ветров
И вижу там огни живые;
Но взор и слух мой слаб. О рок!
Мне мнится: дух бесплотный ходит
Там над порогами Днепра;
Он тихо прорицает жребий...
Толики знамения мрака
Не носят рок простых людей,
Но час вздыхающих князей,
Час судорожный полбогов.
Да, — смерть касается престола...
Юноша
Как? — неужель!..
Старец
Владыки нет...
Да, — нет его, — мне шепчет дух.
Едва минувший век пал в бездну
И лёг с другими в ряд веками,
То князь — туда ж за ним вослед.
Едва лишь возгремел над нами
В горящей юности сей век, —
Век, скрыпнув медным колесом,
Погнался в мрак грядущей дали,
А пламенны миры по тверди
В гармоньи новой двиглись плавно;
Князь, — томный князь взглянул на них, —
Вздохнул, — вздохнул в последний раз.
Юноша
О рок всемощный! — пред тобою
И вечные громады гор,
И одночасные пылинки
С одной внезапностию гибнут.
Уж нет того, пред кем колеблясь
Судьба племён висела в страхе;
Кто, новые уроки Марса
Внимая, шёл сквозь огнь и бездны;
Кому ни шумный Буг, ни бурный Истр,
Ни пропасти — жилища теней,
Ни омрачны Фракийски горы,
Ни даже Тибр, ни Эридан
В стремлении не воспящали;
Кто, будучи среди бессмертья,
Вдруг смертной хенью был покрыт;
Разрушив легионы греков,
Погиб — от кова печенегов.
Он, как огнистый метеор,
В полудни своего владенья
Познал внезапу ранний вечер.
Старец
Я вижу, нечто там — вдали — мелькает,
И слышу глас — как ветра шум,
Что сквозь глухую дебрь взывает.
Не слышишь ли? — Или не видишь!
Отходящая душа Святослава
Где я? — Что сделалось со мною? —
Но омрак мой минул! — он тяжек.
Куда лечу? — А там — кого я вижу? —
Там — одаль — в сфере светлых теней,
Не тень ли матери? — Да удалюся!
Духов согласных поищу!
Зрю, как главою покивает
И глумным оком зрит она!
Прости, брегов днепровских дщерь!
Я отхожу; прости навеки!
Тень Ольги,
(вещающая внуку)
Владимир! — Ольги внук, Владимир,
Тебе реку: внемли! — В час гневный
Мой сын, несчастный твой отец,
Оставил ввек сей дол плачевный,
Приял и дел и дней конец.
Лишь росс со мной навек простился,
И зреть меня он в нём не смел,
Как и того теперь лишился.
Я зрела, как он в твердь летел...
Да, зрела я, как печенеги
Изобретали страшный ков;
Он воздохнул; днепровски бреги
Промчали вздох сквозь тьму лесов,
Чертёж небесный и священный,
Чтобы народ весь возродить,
Оставлен на случа́й пременный.
Чертёж сей должен ты открыть.
Чертёж теперь славянам лестен,
В нем целый дух мой помещён,
А дух душе твоей известен.
Разгни его! — и росс блажён.
Ты узришь в нем, что дар сладчайший,
Что небо земнородным шлёт,
Есть царь, любезный, царь кротчайший,
Который свой народ брежёт.
Народ к нему любовь имеет;
Народу доверяет тот;
Сей в верности к царю твердеет
И из любви даёт живот;
Сей царь далече вздохи внемлет;
Он пагубы гнездо сечет.
Змеится ль крамола? — не дремлет;
Вражда ли близ? — далече вред.
Как прах, вражду он рассыпает;
Он вне Отечества оплот,
Внутри судья, — и созидает
Благим и мудрым свой народ;
Как промысл миром управляет
По мере сродных миру прав,
Так царством он повелевает,
Как царственный велит устав.
Любимец неба! — ты не боле
Воззришь на блещущий свой сан,
Как на залог, что к лучшей доле
Тебе в народе свыше дан.
Тебя порфира украшает;
Чело твоё венец златый
С величеством приосеняет;
Жезл силы в длани носишь ты;
Но в сём убранстве, в сей одежде
Ты будешь столько лишь блистать,
Сколь служит то к прямой надежде,
Чтоб в царстве счастье соблюдать.
Питомец мой багрянородный!
Ты должен мудрость насаждать
Среди пелён в умы народны,
Чтоб с сердцем души воспитать.
В бичах вселенной дерзких, злостных,
О коих гром один твердит,
Век каждый щедр и плодовит;
Но чтоб найти в порфироносных
Того, кто бы умел хранить
Владенье в тишине блаженной,
То надлежит переходить
Всю древню летопись вселенной
И происшествий мира нить.
Ни стен гранитная твердыня,
Ни ополчений страшный вид,
Ни лесть, ни ложная святыня
Страшилища не защитит;
Судьба проникнет сквозь граниты;
Личина спадша обнажит.
Кто он? Волк, кровью лишь омытый,
Любовь, одна любовь — твой щит.
Ты князь — пусть все отверзутся укрепы!
Пусть ржавые врата скрыпят!
Пусть с костью свыкшиесь заклепы,
С сухих спадая ног, звучат!
Пусть ангела земной ад внемлет,
Где свет едва бывал знаком!
Пусть свежий луч его объемлет
Изгибы тёмны в аде том!
Тогда полки смертей погибнут
По вымышленным там гробам;
Висящи косы все поникнут;
Дух жизни паки взвеет там.
Се вид! — отец сынов сретает,
Сестра внимает братний глас,
Супруга мужа прижимает, —
Слезится радость их из глаз.
От сих родятся верны внуки,
Друзья престолам и сердцам:
Пожарский, Минин, Долгорукий,
Румянцев и Суворов сам.
Но лавры рано ль, поздно ль злачны,
Сколь слава к жатве ни зовёт,
Вменятся в кипарисы злачны
В той длани, что их в поле жнёт.
Так ты твори! и будь спаситель,
Отец и друг своих племён!
Отец твой не был просветитель,
Он витязь, — к рыцарству рождён.
Я водрузила божье знамя
В холмах Аланских с чертежом;
В Иулиане гибло пламя...
Ты возроди. — Прости затем!
Юноша
Так, — слышу я, — ужасный боже?
Какие словеса с небес! —
Се мудрость вечности самой! —
Се глас — глас Ольги возрождённой!
Старец
Нет теней сих, — всё тихо;
Пойдём! — мы лучшей ждём судьбины.
Его Высокопревосходительству господину адмиралу и разных орденов кавалеру Николаю Семеновичу Мордвинову, милостивому государю и благотворителю с благодарнейшим сердцем приносит
Семён Бобров. Марта 4 дня 1802 года
Вотще тюльпан в долине спит,
Коль на чело его склонённо
Скатился с тверди Маргарит,
Подъяв чело одушевлённо;
Как в злачном храме, он в долине
Приносит тонкий фимиам
Багряной утренней богине.
Благотворитель! — я тобой
К блаженству ныне примирился
С жестокосердою судьбой,
Твоей душой одушевился.
Денница мне — твоя душа;
Она своей росой целебной,
В очах ток слёзный осуша,
Врачует мой недуг душевный
И духи жизненные вспять
Моей Камене обращает,
Да пламя Фебово опять
По томным жилам в ней взыграет.
О сердце! — биться не престань
В горящих чувствах бестревожно,
Доколе парка непреложна
С тебя известну взыщет дань.
Всесильного крылатый вестник,
Столетья ветхого наследник!
Все слышали гром страшных врат,
Как ты влетал чрез них шумливо
В сию вселенну горделиво, —
Все — небо, дол земной и ад.
Повеждь, какие нам блестят
Надежды на челе сих врат?
Ужасны выли непогоды
Средь царств и мира и природы,
Ужасны, видим сами то,
Но что знаменовали? что?
Тогда как бурная вселенна,
Крамольной бранью возмущенна,
Ложилась в мирну сень уже,
Природа встала в мятеже.
Там бездны, преступя пределы,
Глотали целые уделы;
А здесь источников скупых
Глубоки долы обнажились;
Меж тем как рыб стада теснились
На ветвиях кустов густых,
Открылись памятники скрыты,
Труды седых веков забыты.
Там странны гласы в облаках
В полнощи ухо поражали;
Здесь горы в каменных дождях
На землю с тверди ниспадали.
Ужель в природе оборот?
Или великий новый год?
Ужели божества природы
Забыли долг обычный свой?
Чудитеся, земные роды!
Брань в небе! — тамо Марс земной
Бросает грады каменисты;
Перун, что был непостижим,
Теперь довольно изъясним.
Не стрелы ль грома те кремнисты,
Что тайно древний Зевс метал,
Чем правильно народ считал?
Вулкан из Этны выступает,
Оставя труд подземный свой,
Озера, реки иссушает,
Где, утомленные тоской,
Вздыхают горько нимфы бедны,
А нереиды на брегах
Тоскуют по отчизне, бледны,
Не в силах быв дышать в полях.
В природе бунт, — мир в мире дышит;
Над Западом дуга цветёт;
И на брегах Секваны пишет
Таинственный король расчёт
Иль зиждет, может быть, мир новый;
То скажет век, — мы внять готовы;
Но в Севере краса чудес,
Мудрец в монархе добрый, юный,
Строптивы удержав перуны,
Блюдет полувселенной вес.
Но о судеб посол небесный,
Надолго ль радостна дуга
Хранит над миром цвет прелестный
И пёстрая её нога
Стоит над мирными холмами?
Ах! сколь далёко б дух наш шёл,
Хотя природа временами
И забывает свой предел?
Страшна отрасль дней небесных,
Вестник таинств неизвестных,
Вечности крылатый сын,
Рок носяй миров висящих,
Радуйся! — Будь исполин
Меж веков быстропарящих!
Обнови нам ныне ты
Век Cивиллин золотый!
Звучит на башне медь — час нощи,
Во мраке стонет томный глас.
Все спят — прядут лишь парки тощи,
Ах, гроба ночь покрыла нас.
Всё тихо вкруг, лишь меж собою
Толпящись тени, мнится мне,
Как тихи ветры над водою,
В туманной шепчут тишине.
Сон мёртвый с дикими мечтами
Во тьме над кровами парит,
Шумит пушистыми крылами,
И с крыл зернистый мак летит.
Верьхи Петрополя златые
Как бы колеблются средь снов,
Там стонут птицы роковые,
Сидя на высоте крестов.
Так меж собой на тверди бьются
Столпы багровою стеной,
То разбегутся, то сопрутся
И сыплют молний треск глухой.
Звезда Полярна над столпами
Задумчиво сквозь пар глядит;
Не движась с прочими полками,
На оси золотой дрожит.
Встают из моря тучи хладны,
Сквозь тусклу тверди высоту,
Как вранов мчася сонмы гладны,
Сугубят грозну темноту.
Чреваты влагой капли нощи
С воздушных падают зыбей,
Как искры, на холмы, на рощи,
Чтоб перлами блистать зарей.
Кровавая луна, вступая
На высоту полден своих
И скромный зрак свой закрывая
Завесой облаков густых,
Слезится втайне и тускнеет,
Печальный мещет в бездны взгляд,
Смотреться в тихий Бельт не смеет,
За ней влечётся лик Плиад.
Огни блудящи рассекают
Тьму в разных полосах кривых
И след червлёный оставляют
Лишь только на единый миг.
О муза! толь виденья новы
Не значат рок простых людей,
Но рок полубогов суровый.
Не такова ли ночь висела
Над Палатинскою горой,
Когда над Юлием шипела
Сокрыта молния под тьмой,
Когда под вешним зодиаком
Вкушал сей вождь последний сон?
Он зрел зарю — вдруг вечным мраком
Покрылся в Капитольи он.
Се полночь! — петел восклицает,
Подобно роковой трубе.
Полк бледный теней убегает,
Покорствуя своей судьбе.
Кто ждёт в сии часы беспечны,
Чтоб превратился милый сон
В сон гроба и дремоты вечны
И чтоб не видел утра он?
Смотри, какой призрак крылатый
Толь быстро ниц, как мысль, летит
Или как с тверди луч зубчатый,
Крутяся в крутояр, шумит?
На крылиях его звенящих
В подобии кимвальных струн
Лежит устав судеб грозящих
И с ним засвеченный перун.
То ангел смерти — ангел грозный;
Он медлит — отвращает зрак,
Но тайны рока непреложны;
Цель метких молний кроет мрак;
Он паки взор свой отвращает
И совершает страшный долг...
Смотри, над кем перун сверкает?
Чей проницает мраки вздох?
Варяг, проснись! — теперь час лютый;
Ты спишь, а там... протяжный звон;
Не внемлешь ли в сии минуты
Ты колокола смертный стон?
Как здесь он воздух раздирает!
И ты не ведаешь сего!
Ещё, ещё он ударяет;
Проснешься ли? — Ах! нет его...
Его, кому в недавны леты
Вручило небо жребий твой,
И долю дольней полпланеты,
И миллионов жизнь, покой, —
Его уж нет; и смерть, толкаясь
То в терем, то в шалаш простой,
Хватает жертву, улыбаясь,
Железною своей рукой.
Таков, вселенна, век твой новый,
Несущий тайностей фиал!
Лишь век седой, умреть готовый,
В последни прошумел, упал
И лёг с другими в ряд веками —
Он вдруг фиалом возгремел
И, скрыпнув медными осями,
В тьму будущего полетел.
Миры горящи покатились
В гармоньи новой по зыбям;
Тут их влиянья ощутились;
Тут горы, высясь к облакам,
И одночасные пылины,
Носимые в лучах дневных,
С одной внезапностью судьбины,
Дрогнувши, исчезают вмиг.
Се власть веков неодолимых,
Что кроют радугу иль гром!
Одне падут из тварей зримых,
Другие восстают потом.
Тогда и он с последним стоном,
В Авзоньи, в Альпах возгремев
И зиждя гром над Альбионом,
Уснул, — уснул и грома гнев.
Так шар в украйне с тьмою нощи
Топлёной меди сыпля свет,
Выходит из-за дальней рощи
И, мнится, холм и дол сожжет;
Но дальних гор он не касаясь,
Летит, шумит, кипит в зыбях,
В дожде огнистом рассыпаясь,
Вдруг с треском гибнет в облаках.
Ах! нет его, — он познавает
В полудни ранний запад свой;
Звезду Полярну забывает
И закрывает взор земной.
'Прости! — он рек из гроба, мнится. —
Прости, земля! — Приспел конец!
Я зрю, трон вышний тамо рдится!..
Зовёт, зовёт меня творец...'
О ты, Бландузский ключ кипящий,
В блистаньи спорящий с стеклом,
Целебные струи точащий,
Достойный смешан быть с вином!
Заутра пёстрыми цветами
Хочу кристалл твой увенчать,
Заутра в жертву пред струями
Хочу козла тебе заклать.
Красуясь первыми рогами
И в силе жар имея свой,
Вотще спешит он за козами
И с спорником вступает в бой;
Он должен кровь свою червлёну
С тобой заутра растворить,
И должен влагу он студёну
Червлёной влагой обагрить.
Хоть Песней звезды горящей
Суровый час и нестерпим,
Но ты от силы сей палящей
Под хладной тенью невредим;
Волы под игом утруждённы,
Стада бродящи на полях
Тобой бывают прохлаждённы,
В твоих находят жизнь струях.
Ты будешь славен, ключ счастливый,
Достоин вечныя хвалы,
Как воспою тенисты ивы,
Обросши тощу грудь скалы,
Отколь твои струи прозрачны,
Склонясь серебряной дугой,
С отвагой скачут в долы злачны
И говорят между собой.
Час бил; отверзся гроб пространный,
Где спящих ряд веков лежит;
Туда протекший год воззванный
На дряхлых крылиях летит;
Его туманы провождают
И путь слезами омывают;
Коса во длани не блестит,
Но, смертных кровью пресыщенна
И от костей их притупленна,
Меж кипарисами висит.
Сын вечности неизъяснённой,
Исторгнувшись из бездны вдруг,
Крылами юности снабдённый,
Слетает в тусклый смертных круг;
Фемиды дщери воскресают
И пред лицом его играют;
Весна усопшие красы
Рассыпать перед ним стремится
И вместо вихрей вывесть тщится
Спокойны в январе часы.
Она с улыбкою выходит
Из храмины своей пустой,
Дрожащих зефиров выводит
На хладный воздух за собой;
Но, взор одеждой закрывая
И паки в храмину вступая,
Стенет, что скинуть не могла
Толь рано с древ одежд пушистых
И погрузить в слезах сребристых
Зимы железного чела.
Грядёт сын вечности священной
Исполн влияния планет,
И жребий мира сокровенный
Во мрачной урне он несёт;
Пред ним ирой с щитом робеет,
И червь у ног его немеет;
Кривому острию косы
Душа правдива лишь смеётся,
Не ропщет, что перестрижётся
Нить жизни в скорые часы.
Иной рыдает иль трепещет,
Что изощрённо лезвеё
Уже над головою блещет,
Готово поразить её;
Другой, стоя вдали, вздыхает
И робки взоры простирает
На нового небес посла,
Железную стрелу держаща,
О роковой свой брус точаща,
Дабы пронзить его могла.
Колики смертны почитают
Сей новый год себе бичом
И сколь не многи обретают
Вождя к спокойной смерти в нём!
Но если я твой одр суровый
Слезой омою в год сей новый
И ты — в свой тёмный гроб сойдёшь,
Возможно ль, ах! — при смерти люты
Иметь тебе тогда минуты?
Любезный друг! — ты лишь уснёшь.
Когда же парки уважают
Тобой боготворимых муз
И ножниц острие смягчают,
Да не прервётся наш союз, —
Тогда скажу я, восхищенный:
'О Феб, Латоною рождённый!
Ещё дай новых нам годов,
Да мы продлим дни в дружбе нежной,
Доколе век наш безмятежней
Не осребрит на нас власов!'
Открылось царство тьмы над дремлющей вселенной;
Туман, что в море спал, луною осребренной
Подъемлется над сей ужасной глубиной
Иль пресмыкается над рощею густой,
Где тени прячутся и дремлют меж листами;
Как разливается он всюду над полями?
О мрачна нощь! отколь начало ты влечёшь?
От коего отца иль матери течешь?
Не ты ль седая дщерь тьмы оной первобытной,
Котора некогда взошла над бездной скрытной
Лелеять нежныя природы колыбель? —
Так, — черновласая Хаоса древня дщерь,
Ты успши дня труды покоишь и теперь;
Ты дремлющий полкруг под тению качаешь;
Увы! — ты также взор умершего смыкаешь.
О нощь! — лишь погрузишь в пучину мрака твердь,
Трепещет грудь моя; в тебе мечтаю смерть;
Там зрю узлы червей, где кудри завивались;
Там зрю в ланитах желчь, где розы усмехались.
Одр спящего и гроб бездушный — всё одно;
Сон зрится смертию — смерть сном, и всё равно.
Се полнощь! — тихо всё; луна с среды нисходит
И к западным водам Плиад с собой уводит.
Здесь силюся возвесть я полусонный взор
На крыты бледным мхом хребты дремотных гор.
Луна сребрит пары, что из могил восстали
И человеческ вид в лучах образовали;
Его ли слышу глас? — Иль шепчет ветр из рощи?
Нет, — здесь язык шумит, — язык невнятный нощи.
Двенадцать бьёт, — вся тварь вокруг меня молчит;
Грех спит ли? — Мудрость бдит! И — можно ль? — зависть бдит!
Но труд, — невинность, — всё почиет под тенями;
Лишь кличут совы там с огнистыми очами.
Воздушно озеро сседаяся бежит;
Сверкает молния, и твердь вдали гремит.
Селитряный огонь восток весь озаряет
И сумрачных холмов вершины убеляет.
Кто тамо посреде восточных туч грядёт?
Не страшный ль судия с собою рок несёт?
Предыдет огнь ему, а следом кровы мрачны;
Лице его блестит, как образ солнцезрачный;
Вся риза в молниях волнуется на нём
И препоясана зодиаком кругом;
Он быстро в мир грядёт, и сам стопой сафирной
Пронзает в выспренних странах помост эфирный.
Се в час полунощи грядет
Жених, одеян в страшный свет!
Блажен тот раб, его же срящет
Готового в небесный брак;
Несчастен же, кого обрящет
Поверженна в унылый мрак!
Блюди, душе моя смущенна,
Да сном не будет отягченна
И вечной смерти осужденна;
Но, воспрянув от сна, гласи:
'О трисвятый! — воззри! — спаси!'
Ещё ль душа, в мечтах несвязных погружённа,
Ещё ли в узах спит стозвенных задушённа?
Восстань! — возжги елей и созерцай чертог,
Где ждёт тебя жених — твой судия, твой бог!
О ты, надеяйся на будущи годины,
Забывый строгое условие судьбины,
Сын неги, — ищущий бессмертья в днях своих!
Вострепещи, когда познает сей жених,
Что масло во твоём скудельнике скудеет
И огнь живый небес внутри тебя мертвеет!
Ты буйствен, ты не мудр, — проснись! ступай со мной!
Открою, где чертог премудрость зиждет свой;
На мшистых сих гробах, где мир небесный веет!
Ступай! — учись! — гроза прешла, — луна багреет...
Сын мой! сын праха! сын юдоли!
Ты видишь, видишь, что и в самом
Смятении вещей теперь,
В порыве самом естества,
Ум человеческий не дремлет,
Мятётся, реет, мчится вдаль,
Одолевает век — меня —
И ищет новых царств себе
По ту страну времён парящих,
Где ждёт его венец бессмертный.
Нетерпеливый, бодрый ум,
Ум самовластный, ум державный,
Перестаёт отныне строить
В отвагу мысленные замки;
Собрав сил меры седьмеричны,
Стремится чрез предел обычный.
Се начинает человек
В небесной высоте дышать!
Он с зноем мразы проницает,
Он в тверди климаты пронзает,
К колёсам солнечным дерзает.
Под ним Земля — как муравейник.
Ревнуя умственному взору,
Что видит он миры незримы,
Взор бренный странствует отважно
По отдалённым высотам,
Существенны миры находит
В эфирных чуждых областях.
Там он встречает над главой
Вселенны новы величайши;
А здесь — вселенные малейши
В безвестном мраке под стопой.
Тут он летает в мелком мире;
А здесь — в пучину не вступая,
Пронзает страшну даль пучины;
Без стоп в юдоли вод нисходит
И близит блещущи потери.
Там слабо око, ополчаясь,
Сражается со глубиною
И пользою венчает подвиг;
А здесь стопа отважна ходит
По бурной зыби, как по суше,
Без крыл, без лодии, без чуда.
Там дух в уединеньи реет,
А здесь пред светом крылатеет.
Ужасны подвиги его!
Се ветха область издыхает!
Растут из праха царства новы;
Падёт личина Магомета;
И что ж? — в Пророке Аравийском
Пред светом обнажился — льстец;
Теперь ступя с бурливым блеском
На лжесвященну персть его,
Иной стоит — и сталью машет.
Меж тем как тамо силой чуждой
Возобновляется Мемфис
И манит в тьму своих развалин
Рыть некий драгоценный тлен,
Сокровище умов ветшало,
Иль извлекаются насильно
Из седьмеричной ветхой ночи
Ужасны духи древних римлян,
Здесь венценосный гений россов
Благий дух предков вызывает
И скипетром златым счастливит
Очарованну полпланету.
Вот, сын мой, сколь велико рвенье
Недремлющего ныне духа,
Сего бессмертна чада света
И небожителя во бреньи!
Ты хочешь знать, к чему ещё
Сей полуангел, дух во прахе,
В ристалище своём блестящем
При мне поступит ныне дале
Или какие впредь надежды
В прозримой дальности блеснут?
Ты зришь, что он стремится вечно
От совершенства к совершенству,
От одного довода реет
К другим бессмертия доводам,
Как светозарная черта
Неусыпляемой зарницы
В торжественных явленьях нощи
Летит, туда же протяженна,
Отколе низлетает быстро;
Ты зришь, что мыслящее существо
Бежит со мною совокупно,
Бежит далече — неусыпно,
Меня он выпередить тщится;
И правда — времени смеётся,
Хоть плоть ему и уступает.
Вот что вещает небо мне!
Тогда как миролюбный плуг
В браздах по тридцати веснах
Отсвечивать при солнце будет,
Блудящий пламенный мир некий,
Как странник тверди огневласый,
Сойдёт в сию долину неба
И сблизится тогда с землёй.
Что, сын мой? — Ты бледнеешь — тщетно;
Не лучше ль ободряться чувством
И той гадательною мыслью,
Что сей небесный посетитель
Провозвестит земле средь молний
Премудрости и славы полдни?
Или какой Кумеин век
Восставит на холмах вселенной?
Не будет ли едино стадо
Под пастырем единым в мире?
Иль будет снова в Византии
Из-под срацинских рук Рим новый
Или на западе Рим древний?
Не новые ли Сципионы
И вседержители ужасны
По средиземным глубинам
Помчатся с громом в кораблях?
Иль паки грозны Ганнибалы
Из глубины гробов возникнут
И ступят на утёсы Альпов?
Или с Платонами Афины,
С Периклами, с ареопагом
Прейдут в Сармацию на диво?
Гордяся крыльями моими,
Мудрец не может ли достигнуть
До врат последних естества?
Иль оного исходит, первых.
И наконец — дерзнёт в пучину?
Оттоль с отвагой пронесясь
Среди огнистой колесницы,
Коснётся, может быть, — престола,
Где предстоит, поникши долу
И персты робкие сложа,
Всех мать, природа многогруда,
Вдали безмолвная судьба,
Пространство, долгота, движенье,
Иль вес, иль мера и число,
Порядок, сила, красота
И наконец — духов различных жребий;
Тогда, — так, — и тогда постигнет
Непостижимого! — но ах!
Предместник мой — минувший век —
Его свидетель покушений;
Мудрец едва не приближался
К пределам тайным естества;
И вдруг, увы! — как человек,
Нашел себя в ужасной бездне
И в ту ж минуту меж великих
Двух бесконечностей безмерных.
Дух должен быть героем сильным,
Когда потребна человеку
Всемерная возможность сил
Быть совершенным человеком,
Чтоб человека же познать,
Познать себя, всего себя.
Ах! что ж потребно мудрецу?
Ему быть должно? — быть божеством,
Дабы уведать божество
Или в зачатьи — естество?..
И самый ангел воплощённый,
Невтон — бледнеет изумлённый,
Остановляяся меж сих
Двух бесконечностей ужасных,
И ощущает омрак в духе,
Непостижимый, неисследный.
Перед его же страшным троном
Природа робко мимо идёт,
Не разделяет вечных прав
С иным совместником каким;
Он всю оставил мрачну тайну
Единому себе, — себе...
А может быть... но ты трепещешь!
Не содрогайся, сын мой, ныне!
Но лучше сим великим чувством,
Великой мыслью сей дыши!
Дух человеческий бессмертен;
Он сроден вечно простираться
По тайной лествице до края,
Хоть край — бежит от взоров вечно.
Ты жди, как я, — иль мой наместник,
Иной громопернатый вестник,
Поставим на вратах времён
Надежды светоносный факел!
Тогда питай сие предчувство,
Что колесо природы скрыто
Великий обращает год,
Что в плоти серафим иной,
Иль Пётр, или Екатерина,
Другой Невтон, и Локк другой,
Или другой здесь Ломоносов
Торжественной стопою внидут
В врата Кумеиных времён;
А может быть — переселится
Восток и юг чудесно в север;
Не отрицай сих чувств — и жди,
Как путник на брегу морском!
Уже в проснувшемся другом земном полшаре
Светило пламенно ночных тьму гонит туч,
А мы из-за лесов едва в сгущённом паре
Зрим умирающий его вечерний луч.
Какая густота подъемлется седая
К горящим небесам с простывших сих полей!
Смотри! почти везде простерлась мгла густая,
И атмосфера вся очреватела ей!
С востока ночь бежит к нам с красными очами;
Воззри сквозь тень на блеск красот её, Зорам!
Хоть кроет нас она тенистыми крылами,
Но яркие огни, как искры, блещут там.
Не искры то — миры вращаются спокойно,
Которы столько же велики, как Земля.
Когда из недр они хаоса вышли стройно,
С тех пор ещё текут чрез пламенны поля.
Но нам судьбы гласят, что некогда потонет
Дрожащая Земля в пылающих волнах
И бренна тварь, огнём жегомая, восстонет
Да из коры своей изыдет, сверзя прах.
Увы! — тогда луна, которой луч заёмный
По тусклом своде в ночь безоблачну скользит,
Зря судорожну смерть и вздох соседки чёрмной,
Сама начнет багреть и дым густой явит.
Ах! скроет, скроет тьма прекрасное светило
В те самые часы, когда б с небес оно
Ещё в мир страждущий сиянье ниспустило!
Ужель и всем мирам погибнуть суждено?
Постой, Зорам! — ты ль мнишь, что мир так исчезает?
Не мни! — то действует всевечная любовь,
Что грубый с мира тлен сим образом спадает;
Подобно фениксу наш мир возникнет вновь.
Но знай, что есть един незримый круг верховный,
Который выше всех явлений сих ночных,
В который существа должны лететь духовны
Сквозь облачны пары на крылиях живых!
Сурова матерь тьмы, царица нощи тёмной,
Седяща искони во храмине подземной
На троне, из сухих составленном костей,
Свод звучный топчуща обители теней
И вместо скипетра железом искривлённым
Секуща вкруг себя туман паров гнилой,
Которым твой престол весь зрится окружённым
И сквозь который зрак синеет бледный твой!
Се! — от твоей стопы река снотворна льётся
И устьем четверным в мятежный мир влечётся.
Да в четырёх странах вселенныя пройдёт!
Навислые брега, где кипарис растёт,
Бросают черну тень в неё с хребтов нагбенных,
Не зефиры в неё, но из расселин тёмных,
Где начинался ад, подземный дует дух
И воет в глубине, смущая смертных слух.
О мрачна смерть! — ты здесь, конечно, пребываешь;
Ты здесь ни солнечных красот не созерцаешь;
Ни шлёт сюда луна серебряный свой свет,
Когда торжественно исходит меж планет;
Скажи — всегда ль ты к нам летишь средь тучи тёмной,
Как, быстро вырвавшись из храмины подземной,
Распростираешь в твердь селитряны крыле
И, косу прековав в перун ещё в земле,
Удары гибельны с ужасным ревом мещешь
И светом роковым над дольним миром блещешь?
Всегда ли ты ревёшь в чугунную гортань
И там, где возгорит на ратном поле брань,
Рыгаешь в голубом дыму свинец свистящий
И рыцарско дробишь чело сквозь шлем блестящий?
Всегда ли ты спешишь кинжал очам явить,
На коем чёрна кровь кипящая курится?
Нет, не всегда в твоей руке металл тот зрится,
Которым ты стрижёшь столь явно смертных нить.
Богиня! — пагубен твой смертным вид кровавый,
Но пагубней ещё им образ твой лукавый,
Когда, переменив на нежны ласки гнев
И тонко полотно батавское надев,
Лежишь в пуховике, опрысканном духами,
И манишь щёголя волшебными руками;
Или сиреною исшедши из зыбей
Для уловления со златом кораблей,
Ты испускаешь глас, что в звуке сколь прекрасен,
Столь внемлющим его смертелен и опасен;
Иль, умащённые когда власы имев,
Одежду, сшитую на нову стать, надев,
Взяв в руку трость и пук цветов приткнувши к груди,
Спешишь, где с нимфами распутны пляшут люди,
Где в купле красота, где уст и взоров студ,
Где Вакха рдяного эроты в хор влекут;
Здесь, смерть! — здесь ужас твой меж миртов хитро скрылся;
Увы! — любовный вздох во смертный претворился —
Во слёзы пук цветов, — в кравую косу трость, —
На кости сохнет плоть, — иссунулася кость! —
Цветы и порошки зловонной стали гнилью,
Одежда вретищем, а нежно тело пылью.
Ещё вкруг солнцев не вращались
В превыспренних странах миры,
Ещё в хаосе сокрывались
Сии висящие шары,
Как ты, любовь, закон прияла
И их начатки оживляла.
Как дух разлившись в их ростках,
Могущество твоей державы
От древности свои уставы
Хранит доселе в сих мирах.
Из бездны вышедши ужасной,
Собор небесных сих светил
Был смесью вновь бы несогласной,
Когда бы ты лишилась сил;
Ты, зыбля стрелы воспалённы,
В пределы мещешь отдалённы.
Огонь столь много их кует,
Что ты творенье всё пронзаешь,
Когда всемощно пролетаешь
Великий свет и малый свет.
Миры горящи соблюдают
Закон твой в горней высоте;
Вертясь вкруг солнцев, побуждают
Чудиться стройной красоте.
Не ты ль их водишь хороводом?
Не ты ль их правишь мирным ходом?
Коль в седьмитростную свирель
Спокойный тамо Пан играет,
То не тебя ль изображает,
С согласьем выражая трель?
Не ты ль в природе сопрягаешь
И мужеский и женский пол?
Не ты ли, тайный, созидаешь
В вещах двуродных свой престол?
Где вьются виноградны лозы,
Где две друг к дружке жмутся розы,
Где птички вьют гнездо весной,
Где отрок матерь обнимает, —
Не твой ли пламень обитает
В красе их связи таковой?
Любовь! — ты царствуешь повсюду
И строишь дивны красоты;
Ты дышишь в бытиях — внутрь-уду;
Ты симпатической четы
Внезапно руки соплетаешь;
Ты в их усмешках обитаешь;
Ты блещешь в взорах чад своих;
Ты в них глубоко воздыхаешь;
Ты в нежных звуках вылетаешь
Из дышащих свирелей их.
Коль сладко зреть тебя душою
Сияющих душ в тишине!
Совокуплённые тобою,
Едину точку зрят оне;
Их каждый в жизни шаг измерен,
Как звёздный путь, — тих, строен, верен.
Единогласный их собор
Невинность падшу восставляет;
О ней их сердце воздыхает,
О ней слезится нежный взор.
Но древний змий, покрытый мраком,
Когда из бездны той ползёт,
Где он, лежа с угрюмым зраком,
В груди клуб зол ужасных вьёт,
И в чреве Тартар возгнещает,
Да в жупелах его рыгает, —
Тогда идёт он с злобой в мир;
Он рвёт друзей, супругов узы;
Он рушит всех вещей союзы,
Он свет отъемлет, тьмит эфир.
Туманы, бури, громы, волны —
Тифоны суть, что в мир он шлёт;
Мы также туч и громов полны;
И сих Тифонов он мятёт.
Он в нас и в видиму природу
Пускает грозну непогоду.
Издревле на лице небес
Зев адский ненавистью дышит;
Он, вихрь пустив, весь мир колышет
И в нас творит стихий превес.
Кто ж? — кто опять тогда устроит
Мятущесь в бурях естество?
Кто вновь мир малый успокоит?
Конечно — мирно божество.
Любовь! — везде ты управляешь;
Когда усмешку изъявляешь,
Ты мрачны тучи отженёшь,
Ты воспаришь над облаками
Иль в поле купно с пастухами
Воспляшешь, в хоровод пойдёшь.
Но что в тебе велико, дивно?
Таинственная цепь твоя
Влечётся в силе непрерывно,
Как к морю некая струя,
От мошек — малых тел пернатых —
До горних сил — шестокрылатых —
Поникну ль в дол, — там зрю твой мир;
Воззрю ли на среду вселенной, —
Мир малый? — в нём твой огнь священный;
Взойду ль на твердь, — там твой эфир,
О дщерь, — от влаги первобытной
Рождённа прежде всех планет,
Дающа жизнь природе скрытной,
Когда в пути своём течёт,
И строюща в груди возжженной
Рубиновый престол бесценный!
Когда ты в полной чистоте,
Тогда, любовь, вовек пребуди
Живым бальзамом нежной груди!
Твой трон меж ангел и — в чете.
Советских актёров часто ставят в пример как образец духовной силы, национальной гордости и внутренней красоты. Они стали символами эпохи, носителями культуры и нравственности. Но, как известно, за кул...
Актеры — люди творческие, но кто бы мог подумать, что некоторые из них скрывают прекрасный голос. В эпоху раннего Голливуда актеров с музыкальными способностями было немало — это считалось скорее норм...
Неузнаваемая Ким Кардашьян в объективе фотографа Маркуса Клинко, 2009 год. Памела Андерсон в самой первой съёмке для журнала «Playboy», 1990. На фото голливудская актриса Dorothy Lamour и шимпанзе Джи...
Расскажем, как сложилась судьба актеров, которые начинали сниматься еще в детстве.
Остаться на вершине в Голливуде удаётся не каждому, особенно если путь начался в детстве. Одни актёры теряются из-за...
Два года назад отечественное телевидение столкнулось с беспрецедентной кадровой тектоникой — целая группа ярких и узнаваемых ведущих стремительно исчезла с экранов федеральных каналов. Эти лица долгие...
Кира Найтли на страницах журнала к выходу фильма «Пиджак», 2005. Следы динозавра, раскопанные в русле реки Палакси. Техас. США. 1952г. Самая большая женщина рядом с самым маленьким мужчиной, 1922 год....
