Skip to main content

Ты сказала, что не любишь, — в мире сразу стало тесно

Ты сказала, что не любишь, — в мире сразу стало тесно,
Как в ножнах лежать кинжалу, в непроглядной душной мгле...
Ты ушла, меня оставив,— в мире ярком и чудесном
Стало тесно мне, как пуле тесно зря торчать в стволе.

Девушка набирает воду

Утром, когда расцветет небосвод
Девушка ходит сюда.
В узкое горло кувшина течет
Вода холоднее льда.
Девушка в чистой воде родника
Видит свой облик всегда.
Девичьих слез не видала пока
Вода холоднее льда.
Важно плывет облаков череда.
В мире весна разлита...
Ей о любви напевает вода,
Вода холоднее льда.
Так упоителен мыслей полет,
Девушка так молода!
В узком кувшине о счастье поет
Вода холоднее льда.

Землякам

Ваши руки смуглы,
От работы шершавы.
Сколько сделать смогли
Для родимой державы!
Пусть в мозолях они —
Грех мозолей стыдиться.
Погляди, оцени,
Какова здесь пшеница,
Как вздыхает она
И колышется ночью.
Какова ей цена,
Убедишься воочью.
На бахчу загляни,
Где поспели арбузы,
Отдыхают в тени
Золотой кукурузы.
Самый спелый на звук
Расколи на колене...
Оцени дело рук,
Что не ведают лени.
Весь я ваш, земляки,
До последнего вздоха,
До последней строки,
Если выйдет неплохо.
А плохую строку
Я и сам забракую.
Под шумок земляку
Не подсуну такую.
А взамен, земляки,
Ничего мне не надо.
Лишь пожатье руки
Для меня как награда.

В дороге

Старый Омар восседает на муле.
Ждут не дождутся Омара в ауле.
В город отправился нынче с утра,
Вроде давно возвратиться пора!
Близится вечер. Пылают вершины.
Мула в пути обгоняют машины.
Мимо проносятся, как на пожар.
Вслед им глядит и вздыхает Омар.
Честное слово, и вы бы вздохнули!
Всю свою жизнь он тащился на муле.
Старость в дороге его догнала,
Плохи совсем у Омара дела.
Сел бы в машину он, будь помоложе,
Вихрем по жизни промчался бы тоже.
Может, тогда бы Омара — как знать? —
Старость и та не смогла бы догнать.
Гаснет заря, далеко до аула.
Холодом ночь на Омара дохнула.
Но не торопится мудрый Омар:
Мул у него не надежен и стар.
Мимо ущелья, где хмуро и сыро,
Всадник плетется из старого мира.
1940

В горах

Пусть над дорогой гремит обвал,
Но вперед мы идем, скользя;
Ливень, ревущий потока вал,
Но нам перед ним стоять нельзя.
Этих обвалов похож размет
На обрывки сказаний тут,
Темные камни, где поворот,
Словно нарты в засаде, ждут.
Гром здесь такой, точно пас громят
Из орудий небес войска,
Волны речные в пене кипят,
Точно, спасаясь, летят у скал.
Мы запоздали. На камни круч
Искры мечет подковы стук,
Молнии пышут из клочьев туч,
Гривы коней освещая вдруг.
Снова копытами тьму толочь,
Молнии бьют обвалов края,
Трудно ехать в такую ночь,
Ехать в таких горах, друзья.
Молний и грома полон простор
В ночь, когда буря идет, круша.
Что ж! Пусть опасны дороги гор,
Мужеству здесь учись, душа!

Дождь застал нас в дороге

Этот дождь нас застигнул в дороге,
Когда ехали мы из Баксана,
Коням вымочил гривы и ноги,
Налетевши, как вестник нежданный.
Так летел он с высот Бичесына,
Словно враг по пятам за ним гнался,
И, спасаясь дорогой долинной,
Точно нас нагонять он поклялся.
С мокрых бурок потоки стекают,
Башлыки наши бурок мокрее,
След копыт струи враз заливают,
Кони наши идут все скорее.
Мочит дождь и машины и грузы,
Поит, радует в поле пшеницу,
Горный дождь, омывая арбузы,
Словно конь неоседланный, мчится.
По бахчам, до краев напоенным,
Обогнав нас, все дальше он гнался,
Состязаться с ним трудно и конным,
Раньше нас он и в город ворвался.
Раньше нас он на город нагрянул,
В окна наших домов постучал он,
Водостоками пенными прянул,
И на радость детей заплясал он.
Трое всадников, едем мы вместе,
Дождь догнал на пути из Баксана,
Словно был он веселою вестью.
Мы мокры с башлыков до арканов.
Дождь хлебами зелеными тоже
От аула к аулу несется.
В шалаше совсем маленьком сторож.
Он доволен, глядит и смеется.

Табунщик

Человеку не впервой
Бодрствовать ночами.
Вроде тучи грозовой
Бурка за плечами.
Ногу в стремя — и скачи
Далеко-далече!..
Горы снежные в ночи
Развернули плечи.
Ночь, тревожна и темна,
Подступает молча.
Где-то возле табуна
Бродит стая волчья.
Смотрят волки вслед коню,
Щелкают клыками.
Меж собой начнут грызню —
Шерсть летит клоками.
Человеку не впервой
Шишки достаются,—
Опьяненные травой,
Жеребцы дерутся.
Реки горные шумят.
В скалах гром дробится.
С гор сорвался водопад,
Как самоубийца.
В тучах смутная луна
Плавает беспечно.
Ночь тревожна и темна,
Но не бесконечна.

Отгремела и гроза.
Тучи — мимо, мимо,
Будто в ясные глаза
Заглянул любимой.
И такая синева
На душе воскреснет!
И кружится голова,
И родится песня.
Добрый конь
Заседлан вновь,
Полетел, как птица,
Песня, всадник и любовь —
Все вперед стремится!..

Беснуется угрюмый океан

Беснуется угрюмый океан.
Кромешная нависла темнота.
Спокойно умирает капитан,
Не вынимая трубки изо рта...
Я этот образ с детства полюбил,
Я им живу, пока не скажут... жил.

Девушки собирают виноград

Собирают девушки в корзины
Темный виноград с отливом синим,
И журчат ручьями голоса.
Струйки кос бегут по гибким спинам,
И блестят, как виноградины, глаза.
Капельки росы на гроздьях, листьях,
На щеках, от солнца золотистых.
Изобильем дышит все кругом.
И мелькают быстрые, как птицы,
Руки девушек в загаре золотом.
Вечереет. Четче каждый шорох.
Тают в дымке и поля и горы.
И над Каштантау в небесах
Первая звезда сверкнула взором,
Но чудесней звезды в девичьих глазах.
Кончен труд. Спешат в аул подруги.
Терпким виноградом пахнут руки.
Все прекрасней вечера краса.
Шелест платьев. Звук шагов упругих.
Черные, как бархат, жаркие глаза.
Девушки идут тропинкой горной.
Свет любви в их песнях и во взорах.
Звезды счастья в синих небесах...
Милый край. Родимые просторы.
Юных девушек манящие глаза.

Сенокос

Старший не дает поспать,
С петухами будит нас...
На траве блестит роса,
Влажен луг — хоть выжимай!
Эй, коси, коси, коси!
Разгоняй работой сон!
Сено скосим, соберем,
Всласть коровы пожуют;
Отблагодарят людей —
Молока подарят нам.
Будет чем кормить детей.
Эй, передний, поспешай!
Эй, коси, коси, коси!
Нынче лето — благодать,
Но зима недалека.
Наготовим сена впрок,
Что нам сделает зима?
Ну, коси, коси, коси!
Раз, раз, раз, раз!
Старший не дает поспать.
Ну и черт с ним, с этим сном.
Сена будет — завались!
Снег, вали — не страшен ты!
Старший не дурак, ей-ей...
Эй, коси, коси живей!

Мальчики и козлята

Густая зелень веток
Горит в глазах козлят,
Два козлика дерутся
Высоко на скале.
А мир травою полон,
А вымя — молока.
И зеленью исходит
Весенняя земля.
Мальчишки шумно ловят
Увертливых козлят
И ничего не видят
На свете, кроме них.

Песенка мальчика, едущего на ослике

Ты все мечтаешь
О свежей травке.
Скачи, мой ослик!
Скачи, мой ослик!
Скачи быстрее,
Ты видишь, поздно.
Скачи, мой ослик!
Скачи, мой ослик!
Ты хочешь только
Весенней травки,
А я мечтаю
Иметь машину.
Ту, голубую,
Что прошлой ночью
Во сне мне снилась...
Скачи, мой ослик!
Быстрей, мой ослик,
Так есть хочу я,
А мать, я знаю,
Пекла чуреки...
Мы отрубями
Тебя накормим,
Ты будешь сытым.
Скачи, мой ослик!
Вечерний сумрак
Бежит за нами.
Скачи, мой ослик!
Скачи, мой ослик!

Прекрасна ты, надменная луна

Прекрасна ты, надменная луна.
Глядишь на землю свысока.
Как ты, возлюбленная, холодна,
Как ты, прекрасна, далека.

Коль закричу, что я в тебя влюблен,
Что нет мне без тебя житья,
Ты не покинешь гордый небосклон...
Вот так и милая моя.

Из тетради «в старой руссе»

Салиху Хочиеву
1
Ты помнишь, друг?
Однажды в Хасаныо
Мы шли через фруктовые сады,
Вокруг дышали запахи родные:
Так сладко пахли спелые плоды!..
И нынче, в русской местности старинной,
Меня нет-нет овеет зимний бор
Благоуханием лесной малины —
Любимым с детства ароматом гор.
Дорога извивается, как лента,
Уводит вдаль — пустынна и бела,
Но вот нежданно горская легенда
Скользнет по ней, как будто тень орла...
Иль вдруг тропа, ведущая в ущелье
Покажется средь снежной пелены...
Чинар на ней ковры из листьев стелет,
Мои следы на пей едва видны.
И ухо слышит, ухо слышать радо,
Как лист осенний падает, кружась...
Что даже «дым отечества нам сладок»
Всем сердцем ощутил я лишь сейчас.
Вы, горы! Вы навеки нерушимы
В душе моей, хоть вы и далеки!
Сияющие снежные вершины
Мне указуют путь, как маяки.
Ты с детства мне предстала светлой целью,
Чегемских гор высокая семья!
Подобно туру, по камням ущелья
Всходила песня первая моя.
Я — горец... Как люблю я это слово!
С ним вместе и отвагу я обрел.
Крылатое, оно звучит сурово,
Средь прочих слов оно и впрямь — орел!
И мы его поднимем, не роняя,
Ничем не запятнаем на войне...
Приятна мне земля любого края,
Но камни гор всего милее мне!
Да, камни с глиной, вы — всего дороже
Для нас, бойцов, родившихся в горах!..
Поверженные наземь, в смертной дрожи
Целуем мысленно бесценный прах.
За честь земли своей все вместе встанем
Неразделимым воинством одним,
В бою, в беде жестокой не обманем,
Что не случись — ее не предадим!
И если хоть один меж земляками
Задумает навлечь на нас позор,
В него — клянусь! — я, первый, брошу камень
Презренья — острый камень наших гор!

2
Сегодня утром, став на лыжи,
Я в зимний бор направил бег...
С ветвей, чуть подойдешь поближе,
Слетал сухой и легкий снег.
Вокруг — как в сказке небывалой
Иль, может быть, как в царстве сна...
На сосны юные упала
Бураном сбитая сосна
И оперлась, привстав стараясь,
О хвою тоненьких ветвей,
Точь-в-точь, как ослабевший старец
О плечи юных сыновей.
И столько белизны и света,
Спокоен этот край сосны,
Как будто в мире больше нету
Ни зла, ни горя, ни войны.
Тропинка с каждым шагом — глуше,
Взлетая, вьется снежный прах.
Вон заяц, навостривший уши,
Метнулся, вновь исчез в снегах...
И тишина стоит такая
В большой стране, в лесном краю,
Что, кажется, я здесь твою,
Россия, душу постигаю!

3
Нынче снегом он засыпан весь —
Этот русский городок старинный.
Достоевский жил когда-то здесь.
Может быть, в такой же вечер длинный
Он бродил по улицам глухим,
Глядя на бревенчатые срубы,
Думал о своем, смотрел, как дым
В небо зимнее возносят трубы.
Достоевский был когда-то тут...
Снег неслышно падает в тумане.
В этом старом городе живут
Летописей древние преданья.
Ветры набегают с Ильменя,
Как в былые годы силы вражьи.
Сосны встали, снег собой темня,—
Словно войско русское — на стражу
Снег ложится... Он идет с утра,
Звездочки его легки и хрупки...
На плечах проносит два ведра
Женщина в овчинном полушубке.
Напевает... И напев степной
Сердцем здесь впервые понимаю...
Но они, как прежде, предо мной —
Горы моего родного края.
Там, где поднебесные снега,
Мой народ — отважный и упорный...
Каждая земля мне дорога,
Все ж я — сын моей земли нагорной.
Каждый город близок мне, как всем,
Я чужой обычай не порочу,
Но аул, где пенится Чегем,
— Что скрывать? — он все же ближе прочих.
Матерей привык я уважать,
Все они глубоко мною чтимы,
Но моя стареющая мать
От моей души неотделима.
Дымный наш очаг — всегда со мной
Дух чурека, теплый запах хлеба...
Не расстаться нам с родной землей,
Словно птице — с синевою неба.
Сосны русские... Равнины.
Степь, Реки, что под снегом спят устало,
С вами — я... Но гор любимых цепь
Навсегда мне душу оковала.
Избы русские... Огонь в печах,
Я люблю вас!.. Вы мне стали ближе.
Но, однако же, родной очаг
Нынче ночью вновь во сне увижу...

4
На ослике поеду по дрова,
До темноты не возвращусь, бывало,
И мать моя, от страха чуть жива,
К соседям нашим погадать бежала,
Сегодня я — за далью снеговой,
Вокруг шумит российский лес сосновый,
И, слыша ветра монотонный вой,
Наш домик, мама, вспоминаю снова.
Те сказки, что рассказывала ты,
Встают воочию из дальней дали...
Лицо худое, милые черты
И складки неизменной черной шали...
Твой голос я ловлю в полубреду,
Мне чудятся слова в далеком гуле...
Я знаю — на вечернюю звезду
Сейчас глядишь ты — там, у нас, в ауле,
Здесь пахнет славно снегом и сосной,
Пустынные равнины неоглядны,
Но запах дыма, запах мне родной
Ловлю издалека упрямо, жадно...
Мне кажется, что ты пошла опять
В ближайший дом...
Открыли дверь соседи,
И ты смущенно просишь погадать:
«Здоров ли сын мой?..
Скоро ли приедет?»
Гадать не нужно, добрая моя!
Твой сын здоров. Он учится упорно,
Как защищать родимые края —
Тебя и близких — от напасти черной.
Лишь мужество сейчас — надежный щит,
В нем — утешенье наше и опора.
Поверь, твоя любовь меня хранит…
Настанет день,— твой сын вернется в горы!

5
Нет, здоровый не поймет больного!
Что тебе до горя моего?!
Если губы рвут у вороного,
Слезы брызнут лишь из глаз его!
Что в голодном разумеет сытый?!
Я кажусь тебе угрюм и зол.
Еcли у орла крыло пробито,—
Силу боли знает лишь орел.

6
Собственным причудам потакая,
Жить решила для себя одной?!
Разве наша жизнь теперь такая?
Человек наш должен быть — иной!
Жить желаешь, на других не глядя?!
Ну, а я теперь среди людей,
Дом забывших, правды ради,
Ради счастья Родины своей.
Примерзают руки их к затворам,
Хлещут их безжалостно дожди...
Ты, кому родимый край не дорог,
Слышишь, больше ты меня не жди!
С женщиной, собою поглощенной,
Не останусь!.. Все оборвалось.
Не летать вовек орлу с вороной!
Наши кони побежали врозь!
Будь одна!.. Но старость хищной птицей
Налетит, когда пройдут года,
И не будет над тобой светиться
В черном небе ни одна звезда.
Людям до тебя не будет дела.
И за что любить тебя?.. Пойми!
Ты же без людей прожить хотела,
Вот и будешь брошена людьми.
Будешь ты — чужая меж чужими.
Места нет тебе в душе моей!..
Позабудь меня!.. И даже имя,—
Слышишь? — имя вспоминать не смей!

Горная баллада

Рождайся, как обвал, баллада.
Строка — орлиных крыльев взмах.
Стремись вперед сквозь все преграды,
Как всадник, скачущий в горах.
Ты отрази так ясно горы,
Как утром буйвола глаза,
И скачку всадников, и шорох
Травы, и дальние леса.
Тебе стремительной быть надо,
Как молний блеск, как стук подков.
Ты слышишь ли в горах, баллада,
Весенний зов, олений рев?..
Машина мчит, и конь за нею
Не отстает на всем пути...
Баллада горная, быстрее,
Не отставай от них, лети!
Мелькнула бурка, галстук рядом
Мелькнул, и все исчезло вдруг.
Лети туда, моя баллада,
Где красный галстук на ветру.
Как будто свист погони сзади,
Летит машина все быстрей,
А следом в бурке мчится всадник,
Как будто гонится за ней.
Машина стала. В клубах пыли
Домчался всадник — и с коня.
Пожали руки. Прикурили.
И дальше в путь, в сиянье дня.

Орел с высот своих победных
На горы как владыка гор
Взирает. Две реки соседних
Никак не кончат разговор.
Зашедшим в горы пионерам
Гроза испортила маршрут,
И в шерстью пахнущих пещерах
Они нашли себе приют.
И козы на скале заснули,
Охотник сжал винтовки сталь,
А гордый тур, как в карауле,
Застыв над стадом, смотрит вдаль.
И, видя, как он гордо замер,
Стрелок заколебался вдруг.
Как будто высечен из камня,
Тур со скалы глядит вокруг.
Но ветер потянул прохладой,
И ноздри тура дух людской Ожег.
Хотел он прыгнуть к стаду,
Чтоб дать сигнал тревожный свой,
Но выстрел огласил раздолье,
Дорогу преградив ему.
И вот, закрыв глаза от боли,
Он в пропасть валится, во тьму.
На миг открыв глаза, он стадо
Увидеть думал, но не смог,
А увидал последним взглядом
Небес кровавый уголок...
Летит машина. Солнце село.
Догнал нас ливень в блеске брызг.
Мы, как в поэзию Пшавелы,
Под гром в ущелье ворвались.

Кинжалами звенели струи,
Сек сильный ливень скал тела.
Но, разрывая мглу сплошную,
Машина наша шла и шла.
Как вражьи части, ливень спорый
Нам ставил тысячи преград,
Стремясь закрыть дорогу в горы,
Остановить, погнать назад...
Из полного дождем ущелья
Въезжаем в праздничный аул.
В одном дому царит веселье.
Зурна играет. Топот. Гул.
Тут затанцует и калека.
В колхозе горном знатный пир.
Сегодня свадьба Темирбека —
Женился лучший бригадир.
Вновь за машиной всадник скачет.
Ущелье сзади. Тишина.
И высоко орел маячит.
И далеко поет зурна...
В горах на тех глядят с досадой,
Кто хлещет доброго коня.
А я хлестал тебя, баллада,
Пусть Тихонов простит меня!

Мои соседи. Слепой Кайсын

У тезки моего,
У старого Кайсына,
На свете — никого:
Ни матери, ни сына.
К тому же был он слеп.
Но так или иначе,
А добывал свой хлеб
Честнее многих зрячих.
И было очень жаль
Нам старого Кайсына.
Он в доме не держал
Ни свеч, ни керосина.
Среди кромешной мглы
Один для всей артели
Он мастерил столы,
Шкафы и колыбели.
Из колыбелей тех
Мы все повырастали.
Девчонки, как на грех,
Красавицами стали,
Глядят — не подступись
И пудрятся часами,
А мы обзавелись
Огромными усами…
Я помню вечера,
Лимонный свет заката
И пальцы столяра,
Как пальцы музыканта;
Как под лучом косым,
Тускнея, гасли краски.
Работая, Кайсын
Рассказывал нам сказки.
Он цену знал себе.
Он и по этой части,
Не только по резьбе,
Был настоящий мастер.
За мужество его
К награде не мешало б:
Ни разу от него
Никто не слышал жалоб.
И покоряли всех,
От мала до велика,
Его лукавый смех
И добрая улыбка.
Работы было тьма
Его рукам умелым.
За летом шла зима.
Он жил любимым делом.
Вошел он в каждый дом,
И надолго — поверьте!
Добыл себе трудом
Он право на бессмертье.
Бессмертен только труд
И кто ему причастен...
Вовеки не умрут
Твои деянья, мастер!
Земле родной добра
Ты в жизни сделал много.
Она сама добра,
Но взыскивает строго,
Бессмертье тем суля,
Кто не слабеет духом...
Родимая земля
Тебе да будет пухом...

Фельдшер Петр Иванович

Жил он в нашем ауле
С незапамятных пор.
Годы спину согнули,
Затуманили взор.
Бились горные реки,
Полыхала гроза,
И усталые веки
Жгла от ветра слеза.
Таял выпавший за ночь
С грязью смешанный снег.
Шел к больному Иваныч,
Золотой человек.
Так его называли
За отзывчивый нрав.
И желанней едва ли
Был гость на пирах.
Он нигде не был лишним.
И лишь от муллы
Ничего он не слышал,
Кроме хулы.
— Не ходите к гяуру! —
Говорил он в сердцах. —
Передохнете сдуру,
Да простит мне аллах!..
— Как-то с лошади, что ли,
Свалился мулла.
Встал и охнул от боли.
Видит, плохи дела.
Он домой еле-еле
Добрел по стене...
— Где Иваныч?
— с постели
Взывал он к жене.
Он-то знал, что надежней
В подобных делах
Наш Иваныч-безбожник,
А не аллах.

Кузнец Карабаш

Много в кузнице народу.
И особенно — зимой.
Рассуждают про погоду,
Не торопятся домой.
Славный малый Карабаш,
Как зашел к нему — шабаш.
В бороде густая проседь,
Но она совсем не в счет!..
Хоть его никто не просит —
Сам рассказывать начнет.
А рассказчик Карабаш,
Скажем прямо,— все отдашь!
Разбавляет правду ложью,
Как водичкою — айран.
Разобраться невозможно,
Где тут правда, где обман.
Размешает Карабаш —
И выходит баш на баш.
Дескать, вы слыхали сами,
Даже Киров знал меня.
Я вот этими руками
Подковал ему коня.
Как просил меня:
«Уважь, Сделай милость, Карабаш!»
Полыхает отсвет горна
На облупленной стене,
Подмигнет кузнец задорно,
Обращается ко мне:
— Доставай-ка карандаш!
Что расскажет Карабаш!
— Это, — скажет,
— В нашей воле.
А без выдумки рассказ
Все равно что плов без соли.
Как же можно без прикрас!..
— Вот каков рассказчик наш,
Знаменитый Карабаш!

Мельничиха Аминат

До чего свою жену
Уважает мельник!
Видно, знает ей цену:
Сам-то не бездельник.
Нос в муке у Аминат,
Щеки точно пышки.
Говорит она подряд
Час без передышки.
Повстречает у ворот
Кумушек-соседок,
Весь аул переберет
Уж и так и эдак:
Что соседи навезли
В новую квартиру,
Где сегодня поднесли
Чарку бригадиру...
У нее в дому ребят
Чуть не целый улей:
Ведь рожает Аминат
Чаще всех в ауле.
Разве справишься одна,
— Дел с детьми ей бездна!
Поглядите, как она
С кузнецом любезна,
Суетится без конца,
Бегает, хлопочет —
Дочь за сына кузнеца
Выдать замуж хочет.
Неужели он не рад?
Экий привередник!..
Вытирает Аминат
Руки о передник,
Говорит и говорит.
Все ей знать охота.
А в руках ее горит
Между тем работа.
Без работы Аминат
Умерла б со скуки.
Про нее и говорят:
«Золотые руки!»

Майкл Джексон в образе римского легионера, 1988 год и Блейз Старр — звезда американского стриптиза, 60-ые

1368

Майкл Джексон в образе римского легионера, 1988 год. Келендрия Трин «Келли» Роуленд — американская певица и актриса. Выступает в стиле современный ритм-энд-блюз, является автором текстов песен, 2000-...

Пиpaт Бapaк Oбaма с матepью Cтэнли Энн. 1960е и Молодая Королева Елизавета II за рулем автомобиля вместе с юными Принцем Чарльзом и Принцессой Анной, 1957 год

3348

Пиpaт Бapaк Oбaма с матepью Cтэнли Энн. 1960е годы. Молодая Королева Елизавета II за рулем автомобиля вместе с юными Принцем Чарльзом и Принцессой Анной, 1957 год. Петр Аркадьевич Столыпин, 1908 год....

Мэрилин Монро ест хот-дог, Нью–Йорк, 1957 год и Шэрон Стоун в 1983 году

5349

Аяко Вакао — японская киноактриса, одна из популярнейших кинозвёзд японского кинематографа 1950-х — 1960-х годов. Мэрилин Монро ест хот-дог, Нью–Йорк, 1957 год. Женщины-полицейские города Престона пыт...

Викки Дуган — американская модель и звезда Playboy, 1956 г. и Чaрли Чаплин, 1918 год.

5778

Викки Дуган — американская модель и звезда Playboy, 1956 г. Лариса Гузеева интересуется книгой "О моральном облике советской молодежи", 1996 год. Самый высокий человек из когда-либо живших, Роберт Уо...