Skip to main content

Из тетради «в старой руссе»

Салиху Хочиеву
1
Ты помнишь, друг?
Однажды в Хасаныо
Мы шли через фруктовые сады,
Вокруг дышали запахи родные:
Так сладко пахли спелые плоды!..
И нынче, в русской местности старинной,
Меня нет-нет овеет зимний бор
Благоуханием лесной малины —
Любимым с детства ароматом гор.
Дорога извивается, как лента,
Уводит вдаль — пустынна и бела,
Но вот нежданно горская легенда
Скользнет по ней, как будто тень орла...
Иль вдруг тропа, ведущая в ущелье
Покажется средь снежной пелены...
Чинар на ней ковры из листьев стелет,
Мои следы на пей едва видны.
И ухо слышит, ухо слышать радо,
Как лист осенний падает, кружась...
Что даже «дым отечества нам сладок»
Всем сердцем ощутил я лишь сейчас.
Вы, горы! Вы навеки нерушимы
В душе моей, хоть вы и далеки!
Сияющие снежные вершины
Мне указуют путь, как маяки.
Ты с детства мне предстала светлой целью,
Чегемских гор высокая семья!
Подобно туру, по камням ущелья
Всходила песня первая моя.
Я — горец... Как люблю я это слово!
С ним вместе и отвагу я обрел.
Крылатое, оно звучит сурово,
Средь прочих слов оно и впрямь — орел!
И мы его поднимем, не роняя,
Ничем не запятнаем на войне...
Приятна мне земля любого края,
Но камни гор всего милее мне!
Да, камни с глиной, вы — всего дороже
Для нас, бойцов, родившихся в горах!..
Поверженные наземь, в смертной дрожи
Целуем мысленно бесценный прах.
За честь земли своей все вместе встанем
Неразделимым воинством одним,
В бою, в беде жестокой не обманем,
Что не случись — ее не предадим!
И если хоть один меж земляками
Задумает навлечь на нас позор,
В него — клянусь! — я, первый, брошу камень
Презренья — острый камень наших гор!

2
Сегодня утром, став на лыжи,
Я в зимний бор направил бег...
С ветвей, чуть подойдешь поближе,
Слетал сухой и легкий снег.
Вокруг — как в сказке небывалой
Иль, может быть, как в царстве сна...
На сосны юные упала
Бураном сбитая сосна
И оперлась, привстав стараясь,
О хвою тоненьких ветвей,
Точь-в-точь, как ослабевший старец
О плечи юных сыновей.
И столько белизны и света,
Спокоен этот край сосны,
Как будто в мире больше нету
Ни зла, ни горя, ни войны.
Тропинка с каждым шагом — глуше,
Взлетая, вьется снежный прах.
Вон заяц, навостривший уши,
Метнулся, вновь исчез в снегах...
И тишина стоит такая
В большой стране, в лесном краю,
Что, кажется, я здесь твою,
Россия, душу постигаю!

3
Нынче снегом он засыпан весь —
Этот русский городок старинный.
Достоевский жил когда-то здесь.
Может быть, в такой же вечер длинный
Он бродил по улицам глухим,
Глядя на бревенчатые срубы,
Думал о своем, смотрел, как дым
В небо зимнее возносят трубы.
Достоевский был когда-то тут...
Снег неслышно падает в тумане.
В этом старом городе живут
Летописей древние преданья.
Ветры набегают с Ильменя,
Как в былые годы силы вражьи.
Сосны встали, снег собой темня,—
Словно войско русское — на стражу
Снег ложится... Он идет с утра,
Звездочки его легки и хрупки...
На плечах проносит два ведра
Женщина в овчинном полушубке.
Напевает... И напев степной
Сердцем здесь впервые понимаю...
Но они, как прежде, предо мной —
Горы моего родного края.
Там, где поднебесные снега,
Мой народ — отважный и упорный...
Каждая земля мне дорога,
Все ж я — сын моей земли нагорной.
Каждый город близок мне, как всем,
Я чужой обычай не порочу,
Но аул, где пенится Чегем,
— Что скрывать? — он все же ближе прочих.
Матерей привык я уважать,
Все они глубоко мною чтимы,
Но моя стареющая мать
От моей души неотделима.
Дымный наш очаг — всегда со мной
Дух чурека, теплый запах хлеба...
Не расстаться нам с родной землей,
Словно птице — с синевою неба.
Сосны русские... Равнины.
Степь, Реки, что под снегом спят устало,
С вами — я... Но гор любимых цепь
Навсегда мне душу оковала.
Избы русские... Огонь в печах,
Я люблю вас!.. Вы мне стали ближе.
Но, однако же, родной очаг
Нынче ночью вновь во сне увижу...

4
На ослике поеду по дрова,
До темноты не возвращусь, бывало,
И мать моя, от страха чуть жива,
К соседям нашим погадать бежала,
Сегодня я — за далью снеговой,
Вокруг шумит российский лес сосновый,
И, слыша ветра монотонный вой,
Наш домик, мама, вспоминаю снова.
Те сказки, что рассказывала ты,
Встают воочию из дальней дали...
Лицо худое, милые черты
И складки неизменной черной шали...
Твой голос я ловлю в полубреду,
Мне чудятся слова в далеком гуле...
Я знаю — на вечернюю звезду
Сейчас глядишь ты — там, у нас, в ауле,
Здесь пахнет славно снегом и сосной,
Пустынные равнины неоглядны,
Но запах дыма, запах мне родной
Ловлю издалека упрямо, жадно...
Мне кажется, что ты пошла опять
В ближайший дом...
Открыли дверь соседи,
И ты смущенно просишь погадать:
«Здоров ли сын мой?..
Скоро ли приедет?»
Гадать не нужно, добрая моя!
Твой сын здоров. Он учится упорно,
Как защищать родимые края —
Тебя и близких — от напасти черной.
Лишь мужество сейчас — надежный щит,
В нем — утешенье наше и опора.
Поверь, твоя любовь меня хранит…
Настанет день,— твой сын вернется в горы!

5
Нет, здоровый не поймет больного!
Что тебе до горя моего?!
Если губы рвут у вороного,
Слезы брызнут лишь из глаз его!
Что в голодном разумеет сытый?!
Я кажусь тебе угрюм и зол.
Еcли у орла крыло пробито,—
Силу боли знает лишь орел.

6
Собственным причудам потакая,
Жить решила для себя одной?!
Разве наша жизнь теперь такая?
Человек наш должен быть — иной!
Жить желаешь, на других не глядя?!
Ну, а я теперь среди людей,
Дом забывших, правды ради,
Ради счастья Родины своей.
Примерзают руки их к затворам,
Хлещут их безжалостно дожди...
Ты, кому родимый край не дорог,
Слышишь, больше ты меня не жди!
С женщиной, собою поглощенной,
Не останусь!.. Все оборвалось.
Не летать вовек орлу с вороной!
Наши кони побежали врозь!
Будь одна!.. Но старость хищной птицей
Налетит, когда пройдут года,
И не будет над тобой светиться
В черном небе ни одна звезда.
Людям до тебя не будет дела.
И за что любить тебя?.. Пойми!
Ты же без людей прожить хотела,
Вот и будешь брошена людьми.
Будешь ты — чужая меж чужими.
Места нет тебе в душе моей!..
Позабудь меня!.. И даже имя,—
Слышишь? — имя вспоминать не смей!

Новый Год пришел в горы

1
Пахнет в пещерах овечьим пометом.
Высыпал снег новогодний впервые.
Он покрывает вас белым налетом,
Доброй вам ночи, о горы родные.
Что ему, Новому году, обвалы?
В саклях огни засветил он живые,
Вот он пришел, одолев перевалы,
Доброй вам ночи, о горы родные.
Спит на скале одиноко рябина,
Вскинула ветви от снега седые.
Новому году кивает вершина,
Доброй вам ночи, о горы родные.
Всюду снега, будто в дни Прометея.
К этой скале, видно, был он прикован,
Думал он думу, душою болея,
Этими звездами был очарован.
Буйствуют реки, дрожа от досады.
Снегом наполнены бездны глухие.
Новому году аулы так рады,
Доброй вам ночи, о горы родные.
Много зерна в закромах накопилось,
Много трудиться пришлось скотоводу,
Много детей ваших в школах училось,
Много вы сделали к Новому году.
Пусть отдохнут чабаны, хлеборобы,
Пусть отдохнут малыши озорные.
Милым горянкам привет мой особый.
Доброй вам ночи, о горы родные.

2
Солнцем вы залиты Нового года,
Белые, все вы теперь золотые.
Как изменили вас краски восхода,
Доброе утро, о горы родные!
Солнце поднимется к гнездам орлиным,
Новыми занято будет трудами,
Будет сиять оно белым долинам
И старикам, убеленным годами.
Бабушка наша медовой бузою
Потчевать будет соседей, соседок,
Звуки зурны разольются волною,
Старые пустятся в пляс напоследок.
В школе устроят свой утренник дети —
Много детей в нашем горном селенье,
Может, мое прочитают в газете
Новое, свежее стихотворенье.
Там, где аул Булунгу за туманом,
Где перевалы видны снеговые,
Тихо плывут облака над Баксаном...
Доброе утро, о горы родные.
Снегом тяжелым калина одета.
Мимо текут облаков вереницы.
Вот уже солнцем калина пригрета,
Вот уже нежно клюют ее птицы.
Тучи уходят к Дыхтау с Эльбруса,
К ним протянул свои руки большие
Горный утес, богатырь седоусый...
Доброе утро, о горы родные!

Учитель Борис Игнатьевич

Родился он в русской деревне,
Где ночи от снега светлы,
Где летом роняют деревья
Пахучие капли смолы.
И вот привели его ноги
К нам в горы на старости лет
Изведать такие дороги,
Которых на родине нет.
Извилисты, круты и узки,
Пред ним они в узел сплелись,
Но он терпеливо, по-русски,
Все время карабкался ввысь.
Он шел с вдохновенным упорством,
Ни бурь не страшась, ни грозы,
Втолковывал маленьким горцам
Премудрости школьной азы.
И вновь довелось мне родиться
В тот солнечный день сентября,
Когда я сидел над страницей
Раскрытого им букваря.
Мне в сердце запали уроки,
Когда я впервые постиг
Зовущий, как мир, и широкий,
Чарующий русский язык.
У русских поэтов стихи я
Читал, задыхаясь от слез,—
Меня обступала Россия
Сплошным хороводом берез.
Сквозь годы, лишения, старость
Всегда мне маячит с тех пор
Мятежный, стремительный «Парус»,
Летящий в бескрайний простор...
Учитель мой! Добрый и милый!
Прости мне былые грехи.
Я вместо цветов на могилу
Принес тебе эти стихи...

Ашуг Бекир

Знает вся округа
Старого ашуга.
Множество народа
Ждет его прихода.
Глянет он с порога,
Дескать, что за мода,
Что-то больно много
Собралось народа:
Чуть не полколхоза!
Дело за бузою...
Левый глаз с мороза
Искрится слезою.
В бороде колючей
Солнечные зайки.
Он на всякий случай
Говорит хозяйке:
— Ох, хозяюшка-душа,
До чего ж ты хороша,
До чего красива!
Я хвалю не за глаза.
Ведь, пожалуй, и буза
У тебя на диво!
Он поднимет чашу
За хозяйку нашу.
Прежде чем пригубит,
Сбалагурить любит:
— Здравствуй, желтая буза
Непоседа, егоза,
Ишь какое зелье!
Это я — старик Бекир,
Без тебя нам пир не пир,
Не пойдет веселье...
Не пройдет минутки
Без веселой шутки,
Песни или тоста —
Удивленье просто!
Радуются люди
Старику заране,
Подают на блюде
Голову баранью.
Старому ашугу
Лучше нет награды,
Что ему, как другу,
Люди всюду рады.

Сапожник Мухаммед

Сидит сапожник Мухаммад
И трубочкой дымит.
Видать, дела идут на лад:
Такой довольный вид!
— Да,— говорит он наконец,
— Дела минувших дней...
А между прочим, мой отец
Когда-то крал коней.
Не раз рассказывал он мне
Об этих номерах.
Гуляют кони при луне
На пастбище в горах,
А он, откуда ни возьмись,
Скорей уздечку в горсть
И мчал на ярмарку в Тифлис
Иль рядом — в Пятигорск.
Поймали как-то храбреца
И вычли все долги...
А я, как видишь, не в отца,
Тачаю сапоги.
И на свое житье-бытье
Не жалуюсь ничуть.
И дело делаю свое
С душой, не как-нибудь.
Корову с телкою держу,
Зимой сижу в тепле
И уж, не крадучись, хожу
По матушке земле.
Чего мне, крадучись, ходить!
Хожу я в полный рост.
Как председатель, может быть
Я занимаю пост.
Нигде сапог прочней моих
Ты сроду не найдешь.
Ведь и на свадьбах только в них
Гуляет молодежь.
Особо девушкам я рад —
Любую назови...
Иная, скажем, просто клад,
А не везет в любви!
И улетела б из семьи,
Да парни не берут.
Обует туфельки мои —
И свадьба тут как тут.
И мужа, веришь или нет,
Возьмет под каблучок.
Такой уж знаю я секрет,
Но только ты — молчок!..
Все мне «спасибо» говорят
А девушки — вдвойне.
Недаром любит Фатима
Захаживать ко мне!
Ведь надо в людях понимать,
Чтоб делать сапоги,
Чтоб ты надел их и снимать
Не захотел с ноги,
Чтоб было в них милей всего
Отметить Первомай.
Когда какое торжество —
Обновку вынимай!
Такой сапожники народ,
Что радость нам несут,
А это значит в свой черед,
Что им на радость труд!

Зурнач Хажос

В руках у Хажоса
Работа горит.
Захочет — в два счета
Зурну смастерит.
Усы у Хажоса
Отменной длины.
Растут из-под носа
Густы и черны.
Бывало, заложит он
За уши их,
Пройдется по улице —
Чем не жених!
Сидит на пиру
Со своею зурной,
Скосивши на девушек
Глаз озорной,
Моргает задорно —
Краснеют они...
Работы по горло
В Октябрьские дни.
С утра возле клуба
Толпится народ.
Усталость, видать,
Зурнача не берет.
Играет в оркестре
С зари до зари.
На новой черкеске
Блестят газыри,
А возле Хажоса,
Потупивши взгляд,
С гармонью своею
Сидит Фатимат.
Всегда нелады
У нее с эурначом,
Не знаю, в чем дело,
А я ни при чем...

Мельничиха Аминат

До чего свою жену
Уважает мельник!
Видно, знает ей цену:
Сам-то не бездельник.
Нос в муке у Аминат,
Щеки точно пышки.
Говорит она подряд
Час без передышки.
Повстречает у ворот
Кумушек-соседок,
Весь аул переберет
Уж и так и эдак:
Что соседи навезли
В новую квартиру,
Где сегодня поднесли
Чарку бригадиру...
У нее в дому ребят
Чуть не целый улей:
Ведь рожает Аминат
Чаще всех в ауле.
Разве справишься одна,
— Дел с детьми ей бездна!
Поглядите, как она
С кузнецом любезна,
Суетится без конца,
Бегает, хлопочет —
Дочь за сына кузнеца
Выдать замуж хочет.
Неужели он не рад?
Экий привередник!..
Вытирает Аминат
Руки о передник,
Говорит и говорит.
Все ей знать охота.
А в руках ее горит
Между тем работа.
Без работы Аминат
Умерла б со скуки.
Про нее и говорят:
«Золотые руки!»

Кузнец Карабаш

Много в кузнице народу.
И особенно — зимой.
Рассуждают про погоду,
Не торопятся домой.
Славный малый Карабаш,
Как зашел к нему — шабаш.
В бороде густая проседь,
Но она совсем не в счет!..
Хоть его никто не просит —
Сам рассказывать начнет.
А рассказчик Карабаш,
Скажем прямо,— все отдашь!
Разбавляет правду ложью,
Как водичкою — айран.
Разобраться невозможно,
Где тут правда, где обман.
Размешает Карабаш —
И выходит баш на баш.
Дескать, вы слыхали сами,
Даже Киров знал меня.
Я вот этими руками
Подковал ему коня.
Как просил меня:
«Уважь, Сделай милость, Карабаш!»
Полыхает отсвет горна
На облупленной стене,
Подмигнет кузнец задорно,
Обращается ко мне:
— Доставай-ка карандаш!
Что расскажет Карабаш!
— Это, — скажет,
— В нашей воле.
А без выдумки рассказ
Все равно что плов без соли.
Как же можно без прикрас!..
— Вот каков рассказчик наш,
Знаменитый Карабаш!

Фельдшер Петр Иванович

Жил он в нашем ауле
С незапамятных пор.
Годы спину согнули,
Затуманили взор.
Бились горные реки,
Полыхала гроза,
И усталые веки
Жгла от ветра слеза.
Таял выпавший за ночь
С грязью смешанный снег.
Шел к больному Иваныч,
Золотой человек.
Так его называли
За отзывчивый нрав.
И желанней едва ли
Был гость на пирах.
Он нигде не был лишним.
И лишь от муллы
Ничего он не слышал,
Кроме хулы.
— Не ходите к гяуру! —
Говорил он в сердцах. —
Передохнете сдуру,
Да простит мне аллах!..
— Как-то с лошади, что ли,
Свалился мулла.
Встал и охнул от боли.
Видит, плохи дела.
Он домой еле-еле
Добрел по стене...
— Где Иваныч?
— с постели
Взывал он к жене.
Он-то знал, что надежней
В подобных делах
Наш Иваныч-безбожник,
А не аллах.

Мои соседи. Слепой Кайсын

У тезки моего,
У старого Кайсына,
На свете — никого:
Ни матери, ни сына.
К тому же был он слеп.
Но так или иначе,
А добывал свой хлеб
Честнее многих зрячих.
И было очень жаль
Нам старого Кайсына.
Он в доме не держал
Ни свеч, ни керосина.
Среди кромешной мглы
Один для всей артели
Он мастерил столы,
Шкафы и колыбели.
Из колыбелей тех
Мы все повырастали.
Девчонки, как на грех,
Красавицами стали,
Глядят — не подступись
И пудрятся часами,
А мы обзавелись
Огромными усами…
Я помню вечера,
Лимонный свет заката
И пальцы столяра,
Как пальцы музыканта;
Как под лучом косым,
Тускнея, гасли краски.
Работая, Кайсын
Рассказывал нам сказки.
Он цену знал себе.
Он и по этой части,
Не только по резьбе,
Был настоящий мастер.
За мужество его
К награде не мешало б:
Ни разу от него
Никто не слышал жалоб.
И покоряли всех,
От мала до велика,
Его лукавый смех
И добрая улыбка.
Работы было тьма
Его рукам умелым.
За летом шла зима.
Он жил любимым делом.
Вошел он в каждый дом,
И надолго — поверьте!
Добыл себе трудом
Он право на бессмертье.
Бессмертен только труд
И кто ему причастен...
Вовеки не умрут
Твои деянья, мастер!
Земле родной добра
Ты в жизни сделал много.
Она сама добра,
Но взыскивает строго,
Бессмертье тем суля,
Кто не слабеет духом...
Родимая земля
Тебе да будет пухом...

Горная баллада

Рождайся, как обвал, баллада.
Строка — орлиных крыльев взмах.
Стремись вперед сквозь все преграды,
Как всадник, скачущий в горах.
Ты отрази так ясно горы,
Как утром буйвола глаза,
И скачку всадников, и шорох
Травы, и дальние леса.
Тебе стремительной быть надо,
Как молний блеск, как стук подков.
Ты слышишь ли в горах, баллада,
Весенний зов, олений рев?..
Машина мчит, и конь за нею
Не отстает на всем пути...
Баллада горная, быстрее,
Не отставай от них, лети!
Мелькнула бурка, галстук рядом
Мелькнул, и все исчезло вдруг.
Лети туда, моя баллада,
Где красный галстук на ветру.
Как будто свист погони сзади,
Летит машина все быстрей,
А следом в бурке мчится всадник,
Как будто гонится за ней.
Машина стала. В клубах пыли
Домчался всадник — и с коня.
Пожали руки. Прикурили.
И дальше в путь, в сиянье дня.

Орел с высот своих победных
На горы как владыка гор
Взирает. Две реки соседних
Никак не кончат разговор.
Зашедшим в горы пионерам
Гроза испортила маршрут,
И в шерстью пахнущих пещерах
Они нашли себе приют.
И козы на скале заснули,
Охотник сжал винтовки сталь,
А гордый тур, как в карауле,
Застыв над стадом, смотрит вдаль.
И, видя, как он гордо замер,
Стрелок заколебался вдруг.
Как будто высечен из камня,
Тур со скалы глядит вокруг.
Но ветер потянул прохладой,
И ноздри тура дух людской Ожег.
Хотел он прыгнуть к стаду,
Чтоб дать сигнал тревожный свой,
Но выстрел огласил раздолье,
Дорогу преградив ему.
И вот, закрыв глаза от боли,
Он в пропасть валится, во тьму.
На миг открыв глаза, он стадо
Увидеть думал, но не смог,
А увидал последним взглядом
Небес кровавый уголок...
Летит машина. Солнце село.
Догнал нас ливень в блеске брызг.
Мы, как в поэзию Пшавелы,
Под гром в ущелье ворвались.

Кинжалами звенели струи,
Сек сильный ливень скал тела.
Но, разрывая мглу сплошную,
Машина наша шла и шла.
Как вражьи части, ливень спорый
Нам ставил тысячи преград,
Стремясь закрыть дорогу в горы,
Остановить, погнать назад...
Из полного дождем ущелья
Въезжаем в праздничный аул.
В одном дому царит веселье.
Зурна играет. Топот. Гул.
Тут затанцует и калека.
В колхозе горном знатный пир.
Сегодня свадьба Темирбека —
Женился лучший бригадир.
Вновь за машиной всадник скачет.
Ущелье сзади. Тишина.
И высоко орел маячит.
И далеко поет зурна...
В горах на тех глядят с досадой,
Кто хлещет доброго коня.
А я хлестал тебя, баллада,
Пусть Тихонов простит меня!

Ты сказала, что не любишь, — в мире сразу стало тесно

Ты сказала, что не любишь, — в мире сразу стало тесно,
Как в ножнах лежать кинжалу, в непроглядной душной мгле...
Ты ушла, меня оставив,— в мире ярком и чудесном
Стало тесно мне, как пуле тесно зря торчать в стволе.

Прекрасна ты, надменная луна

Прекрасна ты, надменная луна.
Глядишь на землю свысока.
Как ты, возлюбленная, холодна,
Как ты, прекрасна, далека.

Коль закричу, что я в тебя влюблен,
Что нет мне без тебя житья,
Ты не покинешь гордый небосклон...
Вот так и милая моя.

Песенка мальчика, едущего на ослике

Ты все мечтаешь
О свежей травке.
Скачи, мой ослик!
Скачи, мой ослик!
Скачи быстрее,
Ты видишь, поздно.
Скачи, мой ослик!
Скачи, мой ослик!
Ты хочешь только
Весенней травки,
А я мечтаю
Иметь машину.
Ту, голубую,
Что прошлой ночью
Во сне мне снилась...
Скачи, мой ослик!
Быстрей, мой ослик,
Так есть хочу я,
А мать, я знаю,
Пекла чуреки...
Мы отрубями
Тебя накормим,
Ты будешь сытым.
Скачи, мой ослик!
Вечерний сумрак
Бежит за нами.
Скачи, мой ослик!
Скачи, мой ослик!

Мальчики и козлята

Густая зелень веток
Горит в глазах козлят,
Два козлика дерутся
Высоко на скале.
А мир травою полон,
А вымя — молока.
И зеленью исходит
Весенняя земля.
Мальчишки шумно ловят
Увертливых козлят
И ничего не видят
На свете, кроме них.

Сенокос

Старший не дает поспать,
С петухами будит нас...
На траве блестит роса,
Влажен луг — хоть выжимай!
Эй, коси, коси, коси!
Разгоняй работой сон!
Сено скосим, соберем,
Всласть коровы пожуют;
Отблагодарят людей —
Молока подарят нам.
Будет чем кормить детей.
Эй, передний, поспешай!
Эй, коси, коси, коси!
Нынче лето — благодать,
Но зима недалека.
Наготовим сена впрок,
Что нам сделает зима?
Ну, коси, коси, коси!
Раз, раз, раз, раз!
Старший не дает поспать.
Ну и черт с ним, с этим сном.
Сена будет — завались!
Снег, вали — не страшен ты!
Старший не дурак, ей-ей...
Эй, коси, коси живей!

Девушки собирают виноград

Собирают девушки в корзины
Темный виноград с отливом синим,
И журчат ручьями голоса.
Струйки кос бегут по гибким спинам,
И блестят, как виноградины, глаза.
Капельки росы на гроздьях, листьях,
На щеках, от солнца золотистых.
Изобильем дышит все кругом.
И мелькают быстрые, как птицы,
Руки девушек в загаре золотом.
Вечереет. Четче каждый шорох.
Тают в дымке и поля и горы.
И над Каштантау в небесах
Первая звезда сверкнула взором,
Но чудесней звезды в девичьих глазах.
Кончен труд. Спешат в аул подруги.
Терпким виноградом пахнут руки.
Все прекрасней вечера краса.
Шелест платьев. Звук шагов упругих.
Черные, как бархат, жаркие глаза.
Девушки идут тропинкой горной.
Свет любви в их песнях и во взорах.
Звезды счастья в синих небесах...
Милый край. Родимые просторы.
Юных девушек манящие глаза.

Беснуется угрюмый океан

Беснуется угрюмый океан.
Кромешная нависла темнота.
Спокойно умирает капитан,
Не вынимая трубки изо рта...
Я этот образ с детства полюбил,
Я им живу, пока не скажут... жил.

Табунщик

Человеку не впервой
Бодрствовать ночами.
Вроде тучи грозовой
Бурка за плечами.
Ногу в стремя — и скачи
Далеко-далече!..
Горы снежные в ночи
Развернули плечи.
Ночь, тревожна и темна,
Подступает молча.
Где-то возле табуна
Бродит стая волчья.
Смотрят волки вслед коню,
Щелкают клыками.
Меж собой начнут грызню —
Шерсть летит клоками.
Человеку не впервой
Шишки достаются,—
Опьяненные травой,
Жеребцы дерутся.
Реки горные шумят.
В скалах гром дробится.
С гор сорвался водопад,
Как самоубийца.
В тучах смутная луна
Плавает беспечно.
Ночь тревожна и темна,
Но не бесконечна.

Отгремела и гроза.
Тучи — мимо, мимо,
Будто в ясные глаза
Заглянул любимой.
И такая синева
На душе воскреснет!
И кружится голова,
И родится песня.
Добрый конь
Заседлан вновь,
Полетел, как птица,
Песня, всадник и любовь —
Все вперед стремится!..

История в фотографиях (483)

35

Селфи Дрю Бэрримор, 1993 год. Персия Джессика Уайт — американская актриса и музыкант. Наиболее известна ролью в сериале «Подруги», где она играла Линн Сирси. Уайт — солистка альтернативной рок-группы ...

История в фотографиях (488)

35

Марлон Брандо и Мэрилин Монро на вручении премии "Золотой глобус", США, 1953 год.
Брюс Уиллис, Том Хэнкс и Мелани Гриффит — промо-фото к фильму — Костёр тщеславия/The Bonfire of the Vanities, 1990 го...

История в фотографиях (482)

79

Орнелла Мути, 1970-е. Жан-Клод Ван Дамм и Карл Уэзерс на съемочной площадке «Хищника». 1987 год. Сигурни Уивер и кот на промо фотографиях к фильму "Чужой", 1979 год....

История в фотографиях (481)

133

Галь Гадот во время службы в Армии обороны Израиля. 2005-2006 годы. Анджелина Джоли, 1991 г. Кольцо с замком, Италия, XVI век. Уинстон Черчилль с сыном Рандольфом и внуком Уинстоном в коронационном од...

История в фотографиях (480)

141

Мoдель "Cтатуи Свoбоды" 36-лeтняя Изабeль Бoйе, Лив Тайлер, 1996 г. Жан-Клод Ван Дамм в Каннах. Франция, 1993 год. Траурная одежда графа Магнуса Браге на похоронах шведского короля Карла XIV Юхана, 18...