Начинается любовь
с буквы «Я»!
И только с «Я».
С «Я» -
до ревности слепой.
С «Я» -
и до
небытия!
Понимаешь?
Я –
влюблён.
Понимаешь?
Я –
люблю.
Я!
Не ты,
не вы,
не он –
обжигаюсь
и терплю.
Никого на свете
нет.
Есть она и я.
Вдвоём.
И во множестве
планет
ветер
зноем напоён…
Лепет классиков?
Не то! –
Лампочка
средь бела дня…
Я-то знаю,
что никто
не влюблялся
до меня!
Я найду слова свои.
Сам найду!
И сам
скажу.
А не хватит мне
Земли –
на созвездьях
напишу!
И ничьих не надо
вех.
До конца.
Наверняка...
Так и действуй,
человек!
И не слушай
шепотка:
«Мы б в обнимку
не пошли…
Мы б такого
не смогли…
В наше время,
в тех
годах
мы
не танцевали…
так…
Неприлично…
Неприли…»
Надымили!
Наплели!..
Все советы оборви.
Грянь
улыбкою из тьмы:
Вот ведь как - явилась первой
Надо было опоздать
Где-нибудь в сторонке встать
Что поделать - сдали нервы
Шла, как будто на экзамен
С пятницы считала дни
Как же встреча под часами...
Под часами? Вот они...
А его на месте нет
Как ни к стати нервы сдали
Ну, еще бы, на свиданье не была я столько лет...
Даже страшно сосчитать
Что ж я рада ил не рада
Там увидим, только надо, надо было опоздать
Дура, сделала прическу, влезла в новое пальто,
Торопилась, как девчонка. Прибежала... Дальше что?
Современная женщина, современная женщина
То грустна и задумчива, то светла и торжественна
Доказать ее слабости побороть ее в дерзости
Зря мужчины стараются, понапрасну надеются
Современная женщина, современная женщина
Суетою замотана, но, как прежде божественна
Не похвалится силою, но на ней, тем не менее,
И заботы служебные и заботы семейные
Все на свете познавшая, все невзгоды прошедшая
Остается загадкою современная женщина
Ромео моего пока что незаметно.
Что ж - подождем его -
Я очень современна...
Порой берет тоска
Ведь нужно быть - к примеру -
Кокетливой - слегка
И непреступной - в меру.
Все успеваешь ты - казаться беззаботной
И покупать цветы - себе - идя с работы
Самой себе стирать, себе готовить ужин
Квартиру убирать
С усердием ненужным
Подруге позвонить, замужней и счастливой
И очень мудрой слыть. Быть очень терпеливой
Выслушивать слова
И повторять, не споря: 'Конечно, ты права,
мужья - сплошное горе...'
И трубку положить спокойно и устало
И стиснув зубы - жить - во что бы то ни стало
И маяться одной, забытой, как растенье
И ждать очередной проклятый день рожденья
И в зеркало смотреть
И все морщины видеть
Самой себя жалеть
А чаще - ненавидеть
Нести свою печаль
Играть с судьбою в прятки
И плакать по ночам...
А утром - быть в порядке!
Являться в институт и злиться без причины -
Ну, вот они, идут
По улице мужчины
Красавцы на подбор
С достоинством спесивым
Самодовольный пол,
считающийся сильным!
Как равнодушны вы, и как же вы противны,
Изнеженные львы,
Затасканные тигры,
Глядящие людьми, стареющие телом.
Да где он, черт возьми,
И в самом деле - где он?
Скорая помощь по городу, словно по полю
Голос вселенской беды, будто флаг вознеся
Господи, может быть, что-то случилось с тобою
Улица вся оглянулась и
Замерла вся
Воплем тугим переполнено сердце и память
Он оглушает: 'Успеть бы, успеть бы, успеть!'
Вновь с телефонного диска срывается палец.
Скорая помощь пронзает застывший проспект
Мир озирается, прости любовь о спасенье
И до сих пор, неподвластны толпе докторов
Рушатся самые прочные дружные семьи
А у певицы горлом не песня, а кровь.
Голос несчастья над городом мечется снова
Странно, что в эти минуты, всему вопреки
Веришь в извечную помощь тихого слова
В скорую помощь протянутой доброй руки.
Ну, приди же, любимый, приди
Одинокой мне быть запрети
За собою меня поведи
Приходи, прошу, приходи
Стрелки глупые торопя, не придумывая ничего
Я уже простила тебя
Повелителя своего
Все обычно в моей мечте
И желаю - совсем не вдруг
Быть распятою на кресте
Осторожных и сильных рук.
Чтобы стало нам горячо,
А потом - еще горячее
И уткнуться в твое плечо
И проснуться на этом плече.
Вот видишь, тебя и любимым назвать я успела
Не надо бы сразу,
Ведь лучше - когда - постепенно
Ведь лучше - потом, лучше - после
Любимый, послушай, ведь лучше?
Ну, где я найду это - самое лучшее
О, если бы знал ты, как странно и дико давать о себе
объявленье в газету:
'Блондинка, вполне симпатичная, стройная, среднего роста
Ее интересы - домашний уют и природа
Имеет профессию... Ищет надежного друга...'
О, если бы знал ты, как все это пошло и трудно.
Порой в темноте рассуждаю я очень спокойно -
Пройдет одиночество это,
Наступит другое
настанет пора и закружатся листья из меди
В окошко мое постучит одиночество смерти
Нет, я не пугаюсь, я знаю, что время жестоко.
Я все понимаю, и все принимаю, но только...
Тому одиночеству я не желаю сдаваться
Хочу быть любимой, живою хочу оставаться,
Смеюсь над другими, и радуюсь
Дням и рассветам,
И делаю глупости
И не жалею об этом
Дышу и надеюсь.
О, господи, как это больно!
Я вот она - вся пред тобою.
Слова мне скажи, ну, пожалуйста, нет больше мочи
Слова говори мне любые, какие захочешь, чтоб только не молча,
любимый, чтоб только не молча
Слова говори мне...
Без этого радость - не в радость
Скажи, что со мной хорошо и что я тебе нравлюсь
Скажи, что ты любишь меня, притворись на мгновенье!
Скажи, что меня не забудешь, соври !- я поверю.
А может, просто плюнуть и уйти
И пусть его терзают угрызенья!
Ну-ну, шути, родимая, шути, - нашла ты славный повод для веселья.
Останусь, чтобы волю испытать. Еще немного подождем, помедлим...
Ведь женщины давно привыкли ждать.
Чего-чего, а это мы умеем!
Птицы спрятаться догадаются
И от снега укроются.
Одинокими не рождаются
Ими после становятся.
Ветры зимние вдаль уносятся
И назад возвращаются.
Почему, зачем, Одиночество,
Ты со мной не прощаешься?
Пусть мне холодно и невесело
Все стерплю, что положено...
Одиночество, ты - профессия до безумия сложная.
Ночь пустынная, слезы затемно, тишина безответная.
Одиночество - наказание, а за что - я не ведаю.
Ночь окончится. Боль останется. День с начала закрутится.
Одинокими не рождаются. Одиночеству - учатся.
Ну, приди же, любимый, приди.
Одинокой мне быть запрети.
За собою меня поведи.
Приходи, прошу, приходи.
Задохнувшись, к себе прижми.
И на счастье, и на беду.
Если хочешь - замуж возьми
А не хочешь - и так пойду.
Слово то какое... замуж..
Сладкий дым. Лишь бы он пришел. А там уж - поглядим.
Пусть негусто в смысле денег у него.
Приголубим, приоденем - ничего!
Лишь бы дом мой, дом постылый, не был пуст!
Пусть придет - большой и сильный. Курит - пусть!
Спорит, ежели охота, пусть храпит.
Так спокойно, если кто-то рядом спит.
Хорошо бы пил не очень и любил.
Хоть немножечко, а впрочем - лишь бы был...
Без него теперь мне точно нет житья.
Да зачем я так, да что ж я! Что же я!
Черт с тобой, не приходи, вспоминать - и то - противно!
Сгинь, исчезни, пропади,
Я-то! Нюни распустила! Не желаю подбирать
Со стола чужие крохи
Если вновь захочешь врать
Ври уже другой дурехе.
Ишь, нашелся эталон! Я в гробу таких видала!
Тоже мне - Ален Делон поселкового масштаба
Бабник, только и всего! Трус! Теперь я точно знаю!
Он решил, что на него - я!- свободу променяю.
Думал, баба влюблена! Что не вышло? Ешьте сами...
Вашей милости цена - три копейки на базаре.
Я везде таких найду.
Десять штук - на каждый вечер.
Не звони, не подойду.
А напишешь, не отвечу...
Как без тебя, как?
Был ты синицей в руках.
Что без тебя я? Словно земля ничья...
Стонет моя боль... Я бы пошла за тобой
Шла бы, закрыв глаза. Тихая, как слеза.
Мне без тебя как птицей стать в облаках?
Реять в ночной темноте - крылья уже не те.
Злую печаль пью, злюсь на судьбу свою
Вижу ее свет - есть ты там, или нет?
Мечется мой крик, он от других скрыт
Боль отдается в висках...
Как без тебя, как...
Стану верной женою -
Не пройди стороною, буду верной женою.
Над судьбой и над домом стану солнышком добрым -
Над судьбой и над домом.
Хочешь, буду сестрою, от несчастья прикрою
Хочешь, буду сестрою?
Скажешь - буду рабыней, если только любимой,
То могу и рабыней...
Кто может чуду приказать - Свершись!
От собственного крика холодея
Мне кажется, я жду уже всю жизнь
Мне кажется, я жду почти с рожденья.
Я буду ждать до самого конца
Я буду ждать за смертью и за далью.
Во мне стучат сестер моих сердца
Сестер по жизни и по ожиданью.
В этот час миллионы моих незнакомых сестер
Ничего не сказав, никому и не в чем не покаясь,
Ожидают мгновенья взойти на костер
На костер настоящей любви и сгореть, улыбаясь
В этот час мои сестры на гребне такой высоты
Простирают в бессмертье зовущие нежные руки
Не придется вам пусть никогда ждать любимых с войны
Ждать любимый своих под часами надежды и муки.
В этом взрывчатом мире забытой уже тишины,
где над всеми бессонное время летит безучастно,
Не придется вам пусть никогда ждать любимых напрасно.
Рядом с бронзой царей, разжиревших на лжи и крови.
Рядом с бронзой героев, рискнувших собой в одночасье
Должен высится памятник женщине,
Ждущей любви.
Светлый памятник женщине, ждущей обычного счастья.
Вновь приходит зима в круговерти метелей и стуж
Вновь для звезд и снежинок распахнуто небо ночное.
Я дождусь, обязательно счастья дождусь
И хочу, чтобы вы в это верили вместе со мною.
ну, приди же, любимый, приди...
Вновь для звезд и снежинок распахнуто небо ночное.
Я дождусь, обязательно счастья дождусь.
И хочу, чтобы вы в это верили вместе со мною.
Бывает, песни не поются
ни наяву и ни во сне.
Отец хотел с войны вернуться,
да задержался
на войне.
Прошло и двадцать лет и больше…
Устав над памятью грустить,
однажды сын приехал в Польшу –
отца родного
навестить.
Он отыскал его.
А дальше –
склонил он голову свою.
Уже он был
чуть-чуть постарше
отца,
убитого в бою.
А на могиле,
на могиле
лежали белые цветы.
Они сейчас похожи были
на госпитальные бинты.
И тяжело плескались флаги.
Был дождь
крутым и навесным.
И к сыну подошли поляки.
И помолчали вместе с ним.
Потом один сказал:
- Простите…
Солдата
помнит шар земной.
Но вы, должно быть, захотите,
чтоб он лежал
в земле родной?! –
Шуршал листвою мокрый ветер.
Дрожали капли на стекле.
И сын вполголоса ответил:
- Отец и так в родной земле…
Ностальгия бывает по дому.
По Уралу, по Братску, по Дону.
По пустыням и скалам белесым,
невозможно прозрачным березам.
По степям, где метели тугие...
У меня по тебе ностальгия.
По твоим просыпаньям тяжелым.
По глазам и плечам обнаженным
По мгновеньям, когда ты со мною.
По ночному бессонному зною.
По слезам и словам невесомым.
По улыбкам
и даже по ссорам!
По губам, суховатым с морозца...
Я, решив с ностальгией бороться,
уезжаю.
Штурмую платформы.
Но зачем-то ору в телефоны!
Умоляю тебя:
- Помоги мне!
Задыхаюсь от ностальгии!..
Ты молчишь.
Ты спасать меня медлишь...
Если вылечусь -
тут же заметишь
Между мною и тобою — гул небытия,
звездные моря,
тайные моря.
Как тебе сейчас живется, вешняя моя,
нежная моя,
странная моя?
Если хочешь, если можешь — вспомни обо мне,
вспомни обо мне,
вспомни обо мне.
Хоть случайно, хоть однажды вспомни обо мне,
долгая любовь моя.
А между мною и тобой — века,
мгновенья и года,
сны и облака.
Я им и тебе сейчас лететь велю.
Ведь я тебя еще сильней люблю.
Как тебе сейчас живется, вешняя моя,
нежная моя,
странная моя?
Я тебе желаю счастья, добрая моя,
долгая любовь моя!
Я к тебе приду на помощь,— только позови,
просто позови,
тихо позови.
Пусть с тобой все время будет свет моей любви,
зов моей любви,
боль моей любви!
Только ты останься прежней — трепетно живи,
солнечно живи,
радостно живи!
Что бы ни случилось, ты, пожалуйста, живи,
счастливо живи всегда.
А между мною и тобой — века,
мгновенья и года,
сны и облака.
Я им к тебе сейчас лететь велю.
Ведь я тебя еще сильней люблю.
Пусть с тобой все время будет свет моей любви,
зов моей любви,
боль моей любви!
Что бы ни случилось, ты, пожалуйста, живи.
Счастливо живи всегда.
В гневе -
небо.
В постоянном гневе...
Нервы,
нервы,
каждый час -
на нерве!
Дни
угарны...
И от дома к дому
Ниагарой
хлещут
валидолы...
'Что слова?!
Слова теперь -
как в бочку!
Однова
живем на этой почве!'
Все
неважно,
если век изломан...
Где серьезность ваша,
старый Лондон?
Где,
Париж,
твоя былая нега?
Жесткость крыш
и снова -
нервы,
нервы!
Над годами -
от Ржева
и до Рима -
клокотанье
бешеного
ритма!..
Ты над дочкой
застываешь немо?
Брось,
чудачка!
Нервы,
нервы,
нервы!..
Руки вверх,
медлительность провинций!..
Нервный
век.
Нельзя
остановиться.
Столб, не столб -
спеши
осатанело...
Братцы,
стоп!..
Куда там...
Нервы...
Нервы...
Снятся усталым спортсменам рекорды.
Снятся суровым поэтам слова.
Снятся влюбленным
в огромном городе
необитаемые
острова.
Самые дальние,
самые тайные,
ветру открытые с трех сторон,
необнаруженные,
необитаемые,
принадлежащие тем,
кто влюблен.
Даже отличник
очень старательный
их не запомнит со школьной скамьи,—
ведь у влюбленных
своя география!
Ведь у влюбленных
карты
свои!
Пусть для неверящих
это в новинку,—
только любовь
предъявила
права.
Верьте:
не сказка,
верьте:
не выдумка —
необитаемые острова!..
Все здесь простое,
все самое первое —
ровная,
медленная река,
тонкие-тонкие,
белые-белые,
длинные-длинные
облака.
Ветры,
которым под небом не тесно,
птицы,
поющие нараспев,
море,
бессонное, словно сердце,
горы,
уверенные в себе.
Здесь водопады
литые,
летящие,
мягкая,
трепетная трава...
Только для любящих
по-настоящему
эти
великие острова!..
Двое на острове.
Двое на острове.
Двое — и все!..
А над ними —
гроза.
Двое –
и небо тысячеверстное.
Двое – и вечность!
И звезды в глаза...
Это не просто.
Это не просто.
Это сложнее любого
в сто крат...
В городе стихшем
на перекрестках
желтым огнем светофоры горят.
Меркнет
оранжевый отблеск неона.
Гаснут рекламы,
гуденье прервав...
Тушатся окна,
тушатся окна
в необитаемых
островах.
Нет погоды над Диксоном.
Есть метель.
Ветер есть.
И снег.
А погоды нет.
Нет погоды над Диксоном третий день.
Третий день подряд
мы встречаем рассвет
не в полете,
который нам по душе,
не у солнца,
слепящего яростно,
а в гостинице.
На втором этаже.
Надоевшей.
Осточертевшей уже.
Там, где койки стоят в два яруса.
Там, где тихий бортштурман Леша
снисходительно,
полулежа,
на гитаре играет,
глядя в окно,
вальс задумчивый
'Домино'.
Там, где бродят летчики по этажу,
там, где я тебе это письмо пишу,
там, где без рассуждений
почти с утра,-
за три дня,
наверно, в десятый раз,-
начинается 'северная' игра -
преферанс.
Там, где дни друг на друга похожи,
там, где нам
ни о чем не спорится...
Ждем погоды мы.
Ждем в прихожей
Северного полюса.
Третий день
погоды над Диксоном нет.
Третий день...
А кажется:
двадцать лет!
Будто нам эта жизнь двадцать лет под стать,
двадцать лет, как забыли мы слово:
летать!
И обидно.
И некого вроде винить.
Телефон в коридоре опять звонит.
Вновь синоптики,
самым святым клянясь,
обещают на завтра
вылет
для нас...
И опять, как в насмешку,
приходит с утра
завтра,
слишком похожее
на вчера.
Улететь -
дело очень не легкое,
потому что погода -
нелетная.
...Самолеты охране поручены.
Самолеты к земле прикручены,
будто очень опасные
звери они,
будто вышли уже
из доверья они.
Будто могут
плюнуть они на людей!
Вздрогнуть!
Воздух наполнить свистом.
И - туда!
Сквозь тучи...
Над Диксоном
третий день погоды нет.
Третий день.
Рисковать
приказами запрещено...
Тихий штурман Леша
глядит в окно.
Тихий штурман
наигрывает 'Домино'.
Улететь нельзя все равно
ни намеренно,
ни случайно,
ни начальникам,
ни отчаянным -
никому.
Мне гидролог говорит:
- Смотри!
Глубина
сто девяносто три!-
Ох, и надоела мне одна
не меняющаяся глубина!..
В этом деле я не новичок,
но волнение мое пойми -
надо двигаться вперед,
а мы
крутимся на месте,
как волчок.
Две недели,
с самых холодов
путь такой -
ни сердцу, ни уму...
Кто заведует
движеньем льдов?
Все остановил он почему?
Может, по ошибке,
не со зла?
Может, мысль к нему в башку пришла,
что, мол, при дальнейшем продвижении
расползется все сооружение?
С выводом он явно поспешил -
восхитился нами
и решил
пожалеть,
отправить на покой.
Не желаю
жалости такой!
Не желаю,
обретя уют,
слушать,
как о нас передают:
'Люди вдохновенного труда!'
Понимаешь,
мне обидно все ж...
Я гидрологу сказал тогда:
- На Дрейфующем проспекте
ты живешь.
Ты же знал,
что дрейф не будет плавным,
знал,
что дело тут дойдет до драки,
потому что
в человечьи планы
вносит Арктика
свои поправки,
то смиряясь,
то вдруг сатанея
так, что не подымешь головы...
Ты же сам учил меня, что с нею
надо разговаривать
на 'вы'.
Арктика пронизывает шубы
яростным дыханием морозов.
Арктика показывает зубы
ветром исковерканных
торосов.
Может, ей,
старухе,
и охота
насовсем с людьми переругаться,
сделать так,
чтоб наши пароходы
никогда не знали
навигаций,
чтобы самолеты не летали,
чтоб о полюсе мы не мечтали,
сжатые рукою ледяною...
Снова стать
неведомой страною,
сделать так,
чтоб мы ее боялись.
Слишком велика
людская ярость!
Слишком многих
мы недосчитались!
Слишком многие
лежать остались,
за победу
заплатив собою...
В эти разметнувшиеся шири
слишком много мы
труда вложили,
чтоб отдать все то,
что взято с бою!
Невозможно изменить законы,
к прошлому вернуться
хоть на месяц.
Ну, а то, что кружимся на месте,
так ведь это, может,
для разгона...
Ровный клочок земли,
слабенькая
трава.
Аэродром
Орли.
Мы улетаем
в два.
Обычная толчея.
Прощай,
страна Марианн!..
Вот ожидает
семья
рейса
на Монреаль.
Монашки
гуськом
идут –
качается
связка книг.
Скоро и нам…
Но тут
женский голос
возник.
Я ощутил
его
сразу
и навсегда.
Плыл он
из ничего!
Падал он
в никуда!
Как шелестенье птах,
как долгожданный
взгляд…
Дикторша?!
Разве
так
дикторы
говорят?..
Вслушайся!
Рассуди –
как я это
стерплю?!.
Так говорят:
прости
Так говорят:
люблю!..
Я во французском –
профан,
но сердце
перевело.
Я чувствую,
что пропал!
Мне боязно
и тепло!..
Голос –
полночный гимн,
медленный
будто степь.
Шёпотом
жарким
таким
любимых зовут
в постель!
Он –
как бедра
изгиб.
Он –
как в сердце
ножом…
Братцы!
А я
погиб!
Хлопчики!
Я пошёл…
Сам не знаю,
куда
голос
меня зовёт…
Не думай о секундах свысока.
Наступит время, сам поймешь, наверное,-
свистят они,
как пули у виска,
мгновения,
мгновения,
мгновения.
У каждого мгновенья свой резон,
свои колокола,
своя отметина,
Мгновенья раздают - кому позор,
кому бесславье, а кому бессмертие.
Мгновения спрессованы в года,
Мгновения спрессованы в столетия.
И я не понимаю иногда,
где первое мгновенье,
где последнее.
Из крохотных мгновений соткан дождь.
Течет с небес вода обыкновенная.
И ты, порой, почти полжизни ждешь,
когда оно придет, твое мгновение.
Придет оно, большое, как глоток,
глоток воды во время зноя летнего.
А в общем,
надо просто помнить долг
от первого мгновенья
до последнего.
Не думай о секундах свысока.
Наступит время, сам поймешь, наверное,-
свистят они,
как пули у виска,
мгновения,
мгновения,
мгновения.
Друзья,
мой выбор невзлюбя,
зря
голову
морочили!..
В тебе – четырнадцать
тебя
вместилось,
как в матрёшке!..
Живёт со мною
первая –
дородная,
степенная…
Вторая
больно колется,
за что –
не разберу…
А третья –
будто школьница
на выпускном балу.
Всё – можно,
всё – пожалуйста:
и небо
и земля…
Четвёртая
безжалостна,
как мёртвая
петля…
А пятая –
зловещая,
приметам глупым
верящая…
Шестая
как эпоха,
где
ни чертей,
ни бога!..
Молчит,
не принимая,
ревнивая –
седьмая…
А следом за ревнивою
заохала
ленивая,
ленивая,
постылая,
до мелочей
земная…
Восьмая –
бесстыдная!
Девятая –
шальная!..
Десятая,
десятая –
испуганная,
зябкая,
над собственной судьбою
горюющая
с болью…
Одиннадцатая –
щедрая,
загадочная,
нежная,
просящая прощения
за то,
чего и не было…
Качается двенадцатая,
как ягодка лесная,
ещё никем
не найденная…
А дальше
я не знаю,
не знаю
и настырничаю,
и всё
не надоест, -
хочу достать
четырнадцатую,
которая –
ты и есть!
Он стар и похож на свое одиночество.
Ему рассуждать о погоде не хочется.
Он сразу с вопроса:
«— А Вы не из Витебска?..»—
Пиджак старомодный на лацканах вытерся...
«—Нет, я не из Витебска...»—
Долгая пауза.
А после — слова
монотонно и пасмурно:
«— Тружусь и хвораю...
В Венеции выставка...
Так Вы не из Витебска?..»
«— Нет, не из Витебска...»
Он в сторону смотрит.
Не слышит, не слышит.
Какой-то нездешней далекостью дышит,
пытаясь до детства дотронуться бережно...
И нету ни Канн,
ни Лазурного берега,
ни нынешней славы...
Светло и растерянно
он тянется к Витебску, словно растение...
Тот Витебск его —
пропыленный и жаркий —
приколот к земле каланчою пожарной.
Там свадьбы и смерти, моленья и ярмарки.
Там зреют особенно крупные яблоки,
и сонный извозчик по площади катит...
«— А Вы не из Витебска?..».
Он замолкает.
И вдруг произносит,
как самое-самое,
названия улиц:
Смоленская,
Замковая.
Как Волгою, хвастает Видьбой-рекою
и машет
по-детски прозрачной рукою...
«— Так Вы не из Витебска...»
Надо прощаться.
Прощаться.
Скорее домой возвращаться...
Деревья стоят вдоль дороги навытяжку.
Темнеет...
По утрам
на планете мирной
голубая трава
в росе...
Я не знаю ваших фамилий,—
знаю то,
что известно всем:
бесконечно дышит вселенная,
мчат ракеты,
как сгустки солнца.
Это —
ваши мечты и прозрения
Ваши знания.
Ваши бессонницы.
Знают только,
что где-то
ретиво,
в предвкушенье военного грома,
зря
от тяжести реактивной
прогибаются аэродромы!
Не рискнут они.
Не решатся.
Вашей силы
они страшатся.
Называют вас просто:
«атомщики»,
именуют скромно
«ракетчиками»...
Дорогие наши товарищи,
лишь известностью
не обеспеченные.
Вам даются награды
негласно.
Рядом с нами вы.
И не с нами.
Мы
фамилий ваших
не знаем,
только вы и на это
согласны.
От чужого укрыты взгляда,
от любого укрыты взгляда,—
ничего не поделаешь —
надо.
Ничего не попишешь —
надо.
О, суровая правда века!..
Люди в чьих-то штабах
упрямы.
Составляет чья-то разведка
далеко идущие планы
и купюры
крупные
стелет...
Только что вам
до этих денег!
Вы бы даром
светло и доверчиво,—
если б дело пошло
на это,—
положили б
к ногам Человечества
все до капельки
сверхсекреты!
Сколько б вы напридумали разного!
Очень нужного
и удивительного!
Вы-то знаете, что для разума
никаких границ
не предвидено.
Как бы людям легко дышалось!
Как бы людям светло любилось!
И какие бы мысли
бились
в полушарьях
земного шара!..
Но пока что над миром веет
чуть смягчающееся
недоверье.
Но пока
дипломаты высокие
сочиняют послания
мягкие,—
до поры до времени
все-таки
остаетесь вы
безымянными.
Безымянными.
Нелюдимыми.
Гениальными невидимками...
Каждый школьник в грядущем мире
вашей жизнью
хвастаться будет...
Низкий-низкий поклон вам,
люди.
Вам,
великие.
Без фамилий.
Сорок трудный год.
Омский госпиталь…
Коридоры сухие и маркие.
Шепчет старая нянечка:
«Господи!
До чего же артисты
маленькие…»
Мы шагаем палатами длинными.
Мы почти растворяемся в них
с балалайками,
с мандолинами
и большими пачками книг.
Что в программе?
В программе – чтение,
пара песен
военных, правильных…
Мы в палату тяжелораненых
входим с трепетом и почтением.
Двое здесь.
Майор артиллерии
с ампутированной ногой,
в сумасшедшем бою
под Ельней
на себя принявший огонь.
На пришельцев глядит он весело…
И другой –
до бровей забинтован, -
капитан,
таранивший «мессера»
три недели назад
над Ростовом.
Мы вошли.
Мы стоим в молчании.
Вдруг
срывающимся фальцетом
Абрикосов Гришка отчаянно
объявляет начало концерта.
А за ним,
не вполне совершенно,
но вовсю запевале внимая,
о народной поём,
о священной
так,
как мы её понимаем.
В ней Чапаев сражается заново,
краснозвёздные мчатся танки.
В ней шагают наши
в атаки,
а фашисты падают замертво.
В ней чужое железо плавится,
в ней и смерть отступать должна.
Если честно признаться,
нравится
нам
такая война!
Мы поём.
Только голос лётчика
раздаётся.
А в нём – укор:
- Погодите…
Постойте, хлопчики…
Погодите…
Умер
майор… -
Балалайка всплеснула горестно.
Торопливо,
будто в бреду…
Город прославился так:
Вышел
военный чудак,
старец
с лицом молодым.
'Парни,-
сказал он,-
летим!
Мальчики,
время пришло,
Дьявольски нам повезло!..'
В семь сорок девять утра
все было так, как вчера.
'Точка...-
вздохнул офицер,-
чистенько
вышли
на цель...'
В восемь двенадцать утра
сказано было:
'Пора!..'
В восемь пятнадцать,
над миром взлетев,
взвыл торжествующе
дымный клубок!
Солнце зажмурилось,
похолодев.
Вздрогнули оба:
и 'боинг',
и бог!..
Штурман воскликнул:
'Ой, как красиво!..'
В эту секунду
в расплавленной мгле
рухнули
все представленья о зле.
Люди узнали,
что на Земле
есть Хиросима.
И нет Хиросимы.
Пришла ко мне пора платить долги.
А я-то думал,
что еще успею...
Не скажешь,
что подстроили враги.
Не спрячешься за юношеской спесью.
И вот я мельтешу то здесь, то там.
Размахиваю разными словами:
«Я расплачусь с долгами!
Я отдам!..
Поверьте мне!..»
Кивают головами
леса и травы,
снегопад и зной,
село Косиха, Сахалин и Волга.
Живет во мне,
смеется надо мной
Немыслимая необъятность долга!
Ждет каждая секунда.
Ждут года.
Озера, полные целебной влаги.
Мелькнувшие, как вспышка, города.
Победные
и траурные флаги.
Медовый цвет клокочущей ухи.
Моей Москвы
всесильные зарницы.
И те стихи,
те — главные — стихи,
которые лишь начинают сниться.
И снова полночь душу холодит.
И карандаш с бессонницею спорит.
И женщина
в глаза мои глядит.
(Я столько должен ей,
что страшно вспомнить!)
— Плати долги!..
Плати долги, чудак!..
Давай начистоту
судьбу продолжим...
Плачу.
Но каждый раз выходит так:
чем больше отдаешь,
тем больше должен.
Катька, Катышок, Катюха -
тоненькие пальчики.
Слушай,
человек-два-уха,
излиянья
папины.
Я хочу,
чтобы тебе
не казалось тайной,
почему отец
теперь
стал сентиментальным.
Чтобы все ты поняла -
не сейчас, так позже.
У тебя
свои дела
и свои заботы.
Занята ты долгий день
сном,
едою,
санками.
Там у вас,
в стране детей,
происходит всякое.
Там у вас,
в стране детей -
мощной и внушительной,-
много всяческих затей,
много разных жителей.
Есть такие -
отойди
и постой в сторонке.
Есть у вас
свои вожди
и свои пророки.
Есть -
совсем как у больших -
ябеды и нытики...
Парк
бесчисленных машин
выстроен по нитке.
Происходят там и тут
обсужденья грозные:
'Что
на третье
дадут:
компот
или мороженое?'
'Что нарисовал сосед?'
'Елку где поставят?..'
Хорошо, что вам газет -
взрослых -
не читают!..
Смотрите,
остановясь,
на крутую радугу...
Хорошо,
что не для вас
нервный голос радио!
Ожиданье новостей
страшных
и громадных...
Там у вас, в стране детей,
жизнь идет нормально.
Там -
ни слова про войну.
Там о ней -
ни слуха...
И опять он рождается
в зябком окне.
Барабанит в стекло,
будто просит помочь.
В нем -
коротком,
еще не потерянном дне -
непрерывная боль,
сумасшедшая мощь!..
'Суета!' - говоришь?
'Принесет - унесет?'
Говоришь, что поэту
гораздо важней
о бессмертии думать
и с этих высот
обращаться к векам
через головы дней?..
Я не ведаю,
чем тебя встретят
века...
Для спешащего дня
я кричу и шепчу.
И останется после
хотя бы строка -
я не знаю.
Я знаю.
Я знать не хочу.
Покроется небо пылинками звезд,
и выгнутся ветки упруго.
Тебя я услышу за тысячу верст.
Мы - эхо,
Мы - эхо,
Мы - долгое эхо друг друга.
И мне до тебя, где бы ты ни была,
дотронуться сердцем нетрудно.
Опять нас любовь за собой позвала.
Мы - нежность,
Мы - нежность.
Мы - вечная нежность друг друга.
И даже в краю наползающей тьмы,
за гранью смертельного круга,
я знаю с тобой не расстанемся мы.
Мы - память,
Мы - память.
Мы - звездная память друг друга.
Советских актёров часто ставят в пример как образец духовной силы, национальной гордости и внутренней красоты. Они стали символами эпохи, носителями культуры и нравственности. Но, как известно, за кул...
Актеры — люди творческие, но кто бы мог подумать, что некоторые из них скрывают прекрасный голос. В эпоху раннего Голливуда актеров с музыкальными способностями было немало — это считалось скорее норм...
Неузнаваемая Ким Кардашьян в объективе фотографа Маркуса Клинко, 2009 год. Памела Андерсон в самой первой съёмке для журнала «Playboy», 1990. На фото голливудская актриса Dorothy Lamour и шимпанзе Джи...
Расскажем, как сложилась судьба актеров, которые начинали сниматься еще в детстве.
Остаться на вершине в Голливуде удаётся не каждому, особенно если путь начался в детстве. Одни актёры теряются из-за...
Два года назад отечественное телевидение столкнулось с беспрецедентной кадровой тектоникой — целая группа ярких и узнаваемых ведущих стремительно исчезла с экранов федеральных каналов. Эти лица долгие...
Кира Найтли на страницах журнала к выходу фильма «Пиджак», 2005. Следы динозавра, раскопанные в русле реки Палакси. Техас. США. 1952г. Самая большая женщина рядом с самым маленьким мужчиной, 1922 год....
