Только полночь опустилась,
родила младенца Дева.
Сто голов зашевелилось
в темноте родного хлева.

И приблизились, робея,
любопытства не скрывая,
закачались к шее шея,
точно роща вековая.

И, дохнув травой оврага,
вол склонился в изголовье,
и на миг одела влага,
как туман, глаза воловьи.

И овца прильнула сбоку
к тельцу теплому ребенка,
и его лизнули в щеку
два дурашливых козленка.

Сто дроздов, десятки галок
разгорланились, незваны.
Налетели с верхних балок
утки, селезни, фазаны.

Гуси служат, как родному,
человеческому сыну:
взбили клювами солому, т
очно пухлую перину.

А щеглы, чей век недолог,
запорхали и запели,
и повисли, будто полог
небывалой колыбели...

И слегла робела Дева
в этой доброй суматохе,
где парят во мраке хлева
и молочно тают вздохи.

А Иосиф ждал спокойно,
что уснут ее тревоги,
и всю ночь шумело стойло,
будто роща у дороги.