Я и вправо и влево кинусь,
я и так, я и сяк, но, любя,
отмечая и плюс и минус,
не могу обойти тебя.

Ты приходишь, моя забота
примечательная, ко мне,
с Металлического завода,
что на Выборгской стороне.

Ты влетаешь сплошною бурею,
песня вкатывает, звеня,
восемнадцатилетней дурью
пахнет в комнате у меня.

От напасти такой помилуй -
что за девочка: бровь дугой,
руки - крюки,
зовут Людмилой,
разумеется - дорогой.

Я от Волги свое до Волхова
по булыжникам на боку,
под налетами ветра колкого,
сердце волоком волоку.

Я любую повадку девичью
к своему притяну суду,
если надо, поставлю с мелочью
и с дешевкой в одном ряду.

Если девочка скажет:
- Боренька,
обожаю тебя... (смешок)
и тебя умоляю - скоренько
сочини про меня стишок,
опиши молодую жизнь мою,
извиняюсь...
Тогда, гляди,
откачу, околпачу, высмею,
разыграю на все лады.
Отметайся с возможной силой,
поживей шевели ногой...
Но не тот разговор с Людмилой,
тут совсем разговор другой...

Если снова
лиловый, ровный,
ядовитый нахлынет мрак -
по Москве,
Ленинграду
огромной,
тяжкой бомбой бабахнет враг...

Примет бедная Белоруссия
стратегические бои...
Выйду я,
а со мною русая
и товарищи все мои.

Снова панскую спесь павлинью
потревожим, сомнем, согнем,
на смертельную первую линию
встанем первые под огнем.

Так как молоды,
будем здорово
задаваться,
давить фасон,
с нами наших товарищей прорва,
парабеллум и смит-вессон.

Может быть,
погуляю мало с ним, -
всем товарищам и тебе
я предсмертным хрипеньем жалостным
заявлю о своей судьбе.

Рухну наземь -
и роща липовая
закачается, как кольцо...
И в последний,
дрожа и всхлипывая,
погляжу на твое лицо.