Бели гора порождает мышь,
то я хотел бы иметь низину.
Две ночи кряду они матчиш
в печи играют, прося бензину.

И, притаившись, как кот,
за дверцей,
я слышу их сатанинский свист,
но я не хочу
им устроить Освенцим,
потому что я -
гуманист.

Мышь ведь тоже - двунога,
особо когда
встает от растерянности на попа,
а я, от размокшей устав дороги,
хочу быть на время четвероногим.

Кыш не прогонит
шальную мышь,
поскольку у мыши - свой интерес.
Ей этот, в общем,
привычен кыш,

как выстрел
в финале чеховских пьес.

Она, словно Разин, взирает косо,
как будто близко лихое времечко.
Скрипит, как несмазанные колеса,
и жрет известку, как баба семечки.

Товарищ! Побелка ведь дорога,
и в ночь сглодать ее всю - не дело.
Такая б, наверно, одна могла
слюной перекрасить двоих Отелло.

Вот снова скрипнула,
но потише,
будто разнашивает сапоги.
Человек ведь, в сущности,
в подчиненье у мыши,
если даже возьмет ее за грудки.


Мышь-полевка
носит всегда пилотку,
она - рядовой, как Мальчиш-Кибальчиш,
но выбрать фельдмаршалом дачной сотки
могут, конечно,
лишь белую мышь.

За каждой мышью есть черный ход,
ведущий в подземное государство,
где Ад устроен почти по Марксу,

а с человеком - лишь черный кот,
которому связываться не в понт.
Он лишь оближет
свой белый галстук.

Говорят, от мышей
помогает мышьяк,
но жрут его брошенные мужья.
Есть заповедь 'не убий',
но сего
пониманья в нас нет, конечно.
Возлюбить же мышь,
как ближнего своего,
мне легче, чем выгнать ее из печки.

Авраам сына режет, прося у Бога
прирост озимых и горней крыши,
а я приношу себя в жертву мыши
и мне прямее т у д а дорога.

И пусть на Страшном суде,
растерян,
услышу я чей-то гудящий глас:
'Он - не какой-нибудь там
Иртеньев.
Он этой жертвой
сих малых спас!'

...Я сижу у печки, горбат и пуст,
шепча элегические слова.
Я - грешен и вряд ли уже спасусь,
потому и запаливаю дрова.

Иду во двор. Изо всех щелей
выходит дым, разбудив окрест.
Облака, словно души
моих мышей,
бегут пунктиром за дальний лес.