Лист аканта, милый греку,
одинокое растенье,
что дается человеку
в светлый час его рожденья,

бороздит узором ткани, б
ередит людские страсти -
остров крови в океане
со щепоткой царской власти

положу легко и щедро,
подводя свои итоги,
в ноги дуба или кедра
на краю пути-дороги,

чтоб в грядущем не кормили,
чем сыта я в мире этом,
чтобы зелень в полной силе,
вся пронизанная светом,

чтоб во сне ли, наяву ли,
откровенно, потаенно,
на бегу ли, на плаву ли -
вместо крова дали крону.

Чтоб прибежищем последним
стало дерево навеки
всем моим речистым бредням,
тишине, сдавившей веки.

Одиночество с собою,
одиночество с другими,
прах и небо голубое,
луч, вобравший Божье имя, -

все возьми себе по праву,
что в душе моей таится:
ветра вольную забаву
и подземную криницу.

От тебя укрыться нечем:
веешь ладаном над нами,
ангел мой, зовущий к встречам,
помавающий ветвями!

Может, рядом та поляна,
где стоишь себе на воле,
безответно, безымянно,
как слепой ребенок в поле?

Может, радостен и светел,
ангел дерева большого,
ты давно меня приветил,
не сказав про то ни слова,

И, счастливой и влюбленной,
эти песни распеваю
под твоей зеленой кроной,
знать не зная, что мертва я!