На фекальной улице, дом, что справа,
где даже днем
не видать ни зги,
я выхожу из подъезда вправить
чуть вывихнутые мозги.

Час пик. Бульвар, как всегда курчав.
Трамвайчик '5' поднимает скрепку.
Льет дождь, и на памятник Ильича
Хочется
надеть кепку.

Он ведь тоже хрупок,
хоть держит позу,
ему бы валенки и чубук...
Дайте Ленину
стрекозу,
догадайтесь, почему.

Впрочем,
и Лермонтов так хотел,
чтоб вечный дуб и шумел еще бы.
Дуб есть. Начинается партучеба.
Инвалид прочел
десять заповедей Горбачева,
а я ложусь
в незастеленную постель

в доме, где нету следов.
Лишь утюг
прожжет подошву свою в сорочке.
Вечереет. Где-то кричит петух,
или кто-то пробует на гармошке.

На бензиновой глади
пароходик мычит, как корова.
Мухоморы красны, как оладьи,
наведя грибника
на паскудное слово.

Двое сидят в ожидании порций
салата в кафе
где прибиты бивни.
Она мутнеет от слез,
как в колодце
вода, когда
зарядили ливни,
а он, в предчувствии лососины,
болеет за ЦСКА.
Того и гляди, настрогают кретинов
таких же, как я.

Я хочу в театр,
там вычищенный туалет
и звонок визжит,
как раздавленная собака.
Но, наверно, не купишь опять билет.
Лучше в землю привычно отлить
из бака.

Мне 35. Как отметил Бродский,
это уже старение.
И птица теряет свое оперение,
как будто ребенок ломает доски.

Иегове легче. Ему отмщение,
и Аз теряет свои клыки.
на них укажет лыжня трухи
и глубина траншеи.

Я не люблю свое тело, кстати,
его б сменял на побег лозы,
но не так, как на кладбище
вместо матери
тебе вручают чужой золы.

Я б с удовольствием
переселился на Марс,
но, говорят, там скудее масть
растений, солнца, и реки уже...
А впрчем, чем здесь,
мне не будет хуже.

Одно остается -
переселиться под землю
(как Дант писал про замерзший трон),
но я еще с детства привык к метро
и большей мистики не приемлю.

Черная меланхолия.
Вон слева
консерватория.
Маэстро
с неглаженными рукавами
глядит в запятые,
нанизанные на трос.
И я шепчу себе: амен, амен,
поглубже в свитер
упрятав нос.