I

Скрестилось в моем сердце сто дорог,
прохожих в нем без счета побывало -
бродяг, собравшихся на огонек,
бездомных толп под сводами вокзала.

Предав свой день на произвол ветрам,
себя по тропам сердце разметало -
и горы и равнины облетало,
на ста судах пустилось по морям.

Как в улей рой сбирается пчелиный,
когда, ища скалистую гряду,
орет воронья стая над долиной -

так ныне сердце к своему труду
спешит, неся нектар полей несметных
и тусклый траур сумерек бесцветных.

II

И ты увидишь чудеса дороги,
и это чудо - с Компостелой встреча:
лиловые и рыжие отроги
и тополя в долинах, словно свечи!

Двуречье, щедрой осенью одето,
смыкается кольцом на исполине,
и замок, детище скалы и света,
легко парит в неомраченной сини.

И ты увидишь на равнине свору
стремительных борзых, и следом - конный
охотник, поднимающийся в гору:

оживший призрак расы непреклонной...
Ты воротишься под вечер, в ту пору,
когда засветится окно балкона.

III

Снова память о тебе я осквернил?
Жизнь течет, реке подобная, к исходу,
с кораблем она влечет в морскую воду

клочья водорослей, тину, мутный ил.
А уж если бури били в берег - след
этих бурь за кораблем плывет и длится, -
если туч тяжелых пепельные лица
перечеркивает молний желтый свет.

Пусть течет, куда не зная, жизнь - она
все же чистого источника волна,
влага каплющая или водопада

грива вздыбленная - синяя ее
над речным порогом вставшая громада...
Вечно в плеске имя слышится твое!

IV

О свет Севильи - мой родной чертог,
фонтан, чья песня в памяти не смолкла...
Отец мой в кабинете: эспаньолка,
усы прямые, чистый лоб высок.

Еще он молод. Пишет, а порою
листает книги, думает... Встает,
идет к ограде сада. Сам с собою
о чем-то говорит, потом поет.

Похоже, будто взгляд его сейчас,
смятенный взгляд больших отцовских глаз,
опоры не найдя, в пространстве бродит:

в грядущее течет сквозь глубину
былого и во времени находит
моих волос сыновних седину!

V

Страшись любви спокойной и нешумной,
любви без риска, слепоты, ожога,
в которой ждут надежного залога, -
что есть разумнее любви безумной!

Кто грудь от стрел слепых отвел умело
и, жаждая, так никогда и не пил
огня живого, - хочет, чтобы пепел
жар уберег в глухих глубинах тела,

и в пепел обратится: не сгорая
в огне счастливом, а на пепелище
судьбы - посев, не давший урожая.

Однажды дверь в холодное жилище
откроет черный ключ: кровать пустая,
слепое зеркало и сердце нище!..