I

Как ясно видится твой силуэт
на склонах гор! Я воскрешаю словом
зеленый луг над пепельно-лиловым
утесом, ежевики скромный цвет.

И, памяти послушный, в вышине
чернеет дуб, здесь - тополь над рекою,
пастух проходит горною тропою;
ты видишь - там стекло горит в окне,

моем и нашем. Там, у Арагона,
порозовел Монкайо белый склон.
Взгляни - край тучи словно подожжен,

взгляни на ту звезду в лазури сонной,
жена моя! Уже синеет сьерра
в молчании вечернем за Дуэро...

II

Скажите, почему от берегов
стремится сердце в горы, прочь от взморья,
и на земле крестьян и моряков
все снится мне кастильское нагорье?

Любовь не выбирают. Привела
меня сама судьба к земле суровой,
где, словно призрак, бор стоит сосновый
и оседает изморозью мгла.

С бесплодных скал Испании старинной,
Гвадалквивир цветущий, я, твой гость,
принес сухую ветку розмарина.

Осталось сердце там, где родилось -
нет, не для жизни - для любви одной.
Там - кипарис над белою стеной...

III

Закат, родная, притушил костер,
и туча фиолетового цвета
на пепельные скалы дальних гор
отбросила неясный блеск рассвета.

Рассвета блеск на стынущих камнях
вселяет в сердце путника тревогу,
и ни медведь, оставивший берлогу,
ни лев не вызовет подобный страх.

В огне любви, в обманном сне сгорая,
от страха и надежды обмирая,
я в море и в забвение бегу, -
не так, как горы в ночь бегут от света,

когда свершает оборот планета, -
молчите! Я - вернуться не могу...

IV

Ты, одиночество, со мною снова -
пронзительная муза, не корю
тебя за дар непрошеный, за слово;
скажи мне только - с кем я говорю?

Не привлеченный шумным карнавалом,
делю печаль отшельника с тобой,
наперсница под темным покрывалом,
всегда опущенным передо мной.

Я думаю, каким я прежде был,
таким останусь. В зеркале незримом
я скрытый облик твой восстановил.

Но есть загадка в голосе любимом...
Открой лицо, чтоб я узнал в ночи
твоих очей алмазные лучи!