В этом метельном феврале
С каждым гаданием новым
Выходили слезы о короле,
Прекрасном, молодом, бубновом.

И уже никто не мог
Перечесть королей домашних,
Закопанных у дорог
На изрытых боями пашнях.

И опять черная масть -
Злое воронье и галки
Продолжали черви и бубны красть
У бедной русской гадалки.

Мерли голуби на Сенной,
У рядов унылых и праздных.
Даже шелухи овсяной
Не осталось от щедрот лабазных.

У немилосердных дверей,
В очереди у пекарен,
Слушая ругань пекарей,
Первый появился барин.

Рос по 'хвостам' гул,
Бабий, рабий и темный,
И ветер февральский дул
И мотался в тоске бездомной.

Поднимал вопли и плач,
Путал в метели крылья
И раскачивал золотой калач -
Памятник изобилья.

Заметал роковой след
От Юсупова на Малой Невке,
Но уже белого с синим нет,
Только красное цветет на древке.

Старухи из храма в храм
Ходили, чуткие к катастрофе:
У них уже не было по утрам
Ни кофе, ни сливок к кофе.

Во дворцах анфилады зал
Зябли в суровой стуже.
А ветер февральский лизал
Стены - жалея вчуже.

Уже швейцар с булавой
Не красовался в шитье парадном,
И на перекрестке городовой
Догадывался о неладном.