Skip to main content

Я не поэт...

Я не поэт... Обольщенный мечтою,
Я не играю беспечно стихом...
Смейся, пожалуй, над тем, что порою
Сердце мне шепчет в безмолвье ночном...

Смейся!., но только я каждое слово
Прежде, чем им поделиться с тобой,
Вымолил с болью у счастья былого
И оросил непритворной слезой...

Вот почему мои песни звучали
Многим, как звон поминального дня...
Кто не изведал борьбы и печали,
Тот за других не страдает, любя!

О. В. Р.

Твое ли сердце диктовало
Тебе все это? Нет, оно,—
Клянусь тебе,— оно не знало
Иль больно кровью истекало,
Когда блуждало так перо...

Тебя я лживою такою
Не знаю,— и не смей писать
Мне блажь чужую той рукою.
Что на свиданиях с тобою

Да, я уж стар...

Да, я уж стар... Ты смотришь боязливо
На впалые глаза, на борозды морщин...
Мой стан рисуется в отрепьях некрасиво,
Немало в волосах растрепанных седин.
Могила для меня — небес желанный дар...
Да, я уж стар...

Но ты пойми,— я в пору малолетства
Жестоко был лишен капризною судьбой
Священной радости ликующего детства:
Играть под звуки песни матери родной...
Но что судьбы слепой безжалостный удар!
Да, я уж стар...

Но знай, как я, безумно расточая
Цвет юности в пыли научных мелочей,
Провел ее, как сон, людей и жизнь не зная,
Не встретив никогда сочувственных очей,
Не ведая любви волшебных грез и чар...
Да, я уж стар...

Но ты пойми, как целый век напрасно
Вокруг себя друзей и братьев я искал,
Как в одиночестве изныла грудь безгласно,
Как, жизни не вкусив, я жить уж перестал;
И смерти лишь прошу теперь у неба в дар...
Да, я уж стар...

Да, я уж стар!.. Ты смотришь боязливо
На впалые глаза, на борозды морщин...
Мой стан рисуется в лохмотьях некрасиво,
Немало в волосах растрепанных седин...
Могила для меня — бесспорно лучший дар!
Да, я уж стар...

Многоточия

Высокий барский дом... подъезд с гербом старинным...
Узорчатый балкон... стеклянный мезонин...
Закрытый экипаж... ямщик с пером павлиным
И с медного трубой кондуктор-осетин...

Швейцар с подушками... лакей с дорожной кладью...
Уложена постель... увязан чемодан...
Шкатулка с письмами... с заветною тетрадью...
Вуаль пунцовая и стройный гибкий стан...

Толпа друзей, родных... улыбки... пожеланья...
Формальный поцелуй... платок для мелких слез...
Последнее «прощай», воздушные лобзанья...
Протяжный звук трубы... неровный шум колес...

Густая пыль столбом... и понеслась карета...
Завод... чугунный мост... базар... застава... степь...
Безумная!.. Постой!.. Не покидай поэта!..
Не разрывай надежд и грез заветных цепь...

Не разрозняй аккорд могучий песнопенья,
Не разрушай алтарь и жертвенник святой
Чистилища души и храма вдохновенья,—
Вернись, несчастная!.. Безумная, постой!..

А. Я. П.

Скрывать, молчать, страдать безмолвно
Нет сил, терпенья больше нет,—
Как знать,— обижу ли вас кровно,
Найду ль сочувствье и ответ?

Но все, что так терзает душу,
На части разрывает грудь,—
Давно уж просится наружу,
Давно уж пробивает путь.

В признанье я не вижу цели,
Молчаньем я себя травлю...
Чего хочу на самом деле? —
Зачем вам знать, что вас люблю?

Владикавказ

Когда б на струнах звонкой лиры
Умел искусно я играть,
Огнем пылающим сатиры
Сердца я стал бы прожигать.
Но так как муза не приходит
Ко мне на зов мой никогда
(Она, должно быть, не находит
Во мне талантов, господа),
То я смиренно отрекаюсь
На лире побренчать хоть раз,
К тому же, где теперь вращаюсь? —
Не мир поэта, не Парнас!
Не в том, друзья, однако, дело...
Я угодить хотел бы вам —
Писать... О чем?— не знаю сам.
Писать мне прозой надоело,
А потому пишу стихами.
Быть может, это и смешно,
Но не беда!— ведь между нами
Искать формальности грешно.
Итак, по воле провиденья,
Заброшен я в Владикавказ,
И вам свои я впечатленья,
Друзья, поведаю сейчас.
Окрестность — дивные картины!
А город — новый Петербург!
Его лишь портят осетины
Своим кварталом из лачуг.
<.....................>
В палатах каменных царят,
<.....................>
В обширных погребах хранят
Неистощимые запасы
С бурдючным запахом вина...
Не знаю, право, чья вина,
Но и съестные здесь припасы
Подчас воняют бурдюком...
Здесь два моста, но под мостом
Не бьется Терек здесь задорно,
Как барс в темнице, озлобясь,
Напротив, он несет покорно
Навоз, помои, сор и грязь...
Здесь дивно на чалме Казбека
Заката луч всегда горит,—
Хотя об этом говорить
Но стоит, право,— спокон века
О том поэты нам поют.
Писать, что здесь на площадях
И падаль, и навоз гниют,
Что лишь на сытых лошадях
Возможно рисковать по ним
Попасть во вторник на базар —
Этюд давно приелся — стар:
Все города болеют им.
Широких улиц здесь, мощенных
Не мало терским голышом,
Зато нет вовсе освещенных,
И граждане лишь только днем
По ним бестрепетно снуют,
А ночью не ходи — убьют.
Ведь дорог керосинный свет,
А денег, денег у них нет.
Убить, положим, могут вас
И на квартире. Говорят,
Что скоро весь Владикавказ
Сожгут, ограбят, разорят
Ингуш, чеченец, осетин
И персиянин; что их шайка
Идет на зверство, как один.
Ну, как с ней быть! Поди, поймай-ка!
Ночь не проходит без того,
Чтоб не убили «генеральшу»,
Чтоб мелко не скрошили в кашу
«Семейство бедного Моро»,—
Ну, словом, панику наводят.
А сколько у мещан уводят
Злодеи лошадей, коров!
Но не легко поймать воров.
Не думайте, что нет у нас
Полиции, ночных обходов.
О, в этом наш Владикавказ
От городов других народов,—
Хоть папуасов мы возьмем,—
Ушел далеко, и Маклай
Миклуха, доблестный во всем,
Отстал от нас, что твой Китай.
Нет, мы сильны в делах охраны!
Здесь полицейские, как враны,
Летят охотно на скандал.
Там, смотришь, пристав в шею дал
Чиновнику; там, как из душа,
С трубы пожарной обдают
Честной народ, толкают, бьют;
А там несчастного ингуша
Семь бравых молодцов ведут.
Вот на извозчике везут
Совсем непьяного пьянчугу:
Мол, выспится. Гляди, с испугу
Дрожит пред «властью» мужичок:
Не хочется идти в клоповник.
Но вот пред вами кабачок.
Смотрите: крюк, не крюк — полковник!
Стоит с стаканом пред столом,
Что твой начальник пред полком!..
А наша стража по ночам?
Куда вор трусит заглянуть,
Где нечего украсть плутам —
Она, смотрите, тут как тут!
И до разбойников ли ей!
Ведь нужно обойти духаны —
Искать незапертых дверей;
Узнать, не малы ли стаканы
В домах питейных; выпить водки,—
«Не с табаком ли продают?» —
И аккуратно ли дают
Кусочек тухленькой селедки?
А тут следи еще за вором!
Духаны заперты... глядишь —
Она храпит уж под забором...
И город спит... Покой и тишь.
Не спят лишь в клубах.— Загляни,
С каким азартом «господа»
Играют в карты, как они
Забыли службу и года
В своем приятном увлеченье!
А госпиталь!.. Не спит больной:
Он, как преступник в заточенье,
Кряхтит и стонет при одной
Ужасной мысли, что вот-вот
Настанет день и «Нижегрот»
В палате вихрем промелькнет,
Исчезнет с громом и в билет
Молниеносно занесет:
«Все то же» иль «симптомов нет».
А там, как кошечка, согнет
Пред «главным» спину и шепнет
(Шептаться любят доктора):
«Пора на выписку ему»
И вот по светлому челу
Играет складка: «Вам пора!»
Блажен, кто верует! А там...
А там похлебка с тараканом,
Микстура, ванная с угаром,
Сквозняк и вонь по всем «местам»...
А там... да что там! Ведь не вам,
Друзья, приходится лежать
В горячке злой,— так, значит, нам
Об этом нечего писать.
— Но где ж отрадные явленья? —
Ужели их совсем уж нет?
«Окружный суд и управленья!» —
Кричим мы радостно в ответ.
Наш суд стяжал не мало славы
И крючкотворством не страдал
С тех пор, как царь нам даровал
Свои судебные уставы.
Зайдемте в суд, там заседанья
Сегодня нет. «А впустят нас?»
— Какого б ни были вы званья,
Ступай хоть весь Владикавказ.
«Ну, хорошо, идем». Приходим.
В передней встретил нас швейцар,
И мы с приятностью находим,
Что он услужлив и не стар,
И словно только вас и ждет:
Пальто стремительно снимает
И обязательно ведет
Туда, где правда обитает...
Невольно думаешь с улыбкой:
Теперь не то, что было встарь,
И не запачкан грязью липкой
Наш современный секретарь...
Вот, наконец, вошли мы в храм
Фемиды, девы беспристрастной...
И тут встает навстречу нам
Закона раб, но очень властный.
И мы попались будто в плен.
«Что нужно вам?» — Позвольте справку:
Когда назначено NN
Пустое дело, за булавку?
«Гражданский иск?»— Нет, уголовный
Процесс — не помните его?
«Позвольте-с... вспомнил... до того...
NN преступник безусловный...
Ведь он спустил весь инвентарь
В одном именье — не булавку,
Как вы сказали. Секретарь!
Подайте точную мне справку,
В чем обвиняется NN?»
— Сейчас... В различных преступленьях:
Картины снял он с голых стен,
В предосудительном стремленье
Похитить их, но пойман был
И в целом городе прослыл
Первейшим пьяницей и вором.
Не раз, валяясь под забором,
Он отвращение внушал
Прохожим барышням и дамам
И многих часто искушал
Своим развратом полупьяным...
«Довольно! Слушать надоело».
— Итак, назначено когда
Животрепещущее дело?
«На той неделе, господа,
Во вторник». Жалко: день базарный
Пропустим, право... Но теперь
Adieu, премного благодарны.
И тут, раскланявшись, мы в дверь
Идем восторженно направо,
Не в силах чувства подавить...
Нет, если правду говорить:
Вот наша истинная слава—
Окружный суд.— «А мировой?»
Преобладает в нем порой
Господство личного воззренья,
И не имеет он значенья
И впредь не будет никогда
Иметь значение суда
Коллегиального.—«Так что же?
Коли он только справедлив...
Тем слава нам его дороже».
— Еще и как, помилуй боже!..
Но мне позвольте рассказать
Об управленьях... «Отчего же,
Вы обещали это нам...»
Тогда идем к межевикам!
Вот Межевое управленье.
Не бойтесь, шествуйте вперед!
«Позвольте... Кто-то к нам идет
Навстречу».— Странное волненье
Вдруг овладело всей душой.
— «Вам что угодно?»— Небольшой
Хотели б справки мы добиться:
Нельзя ли будет потрудиться?
Любезны будьте, государь! —
«Распорядитесь, секретарь!» —
«Сию минуту-с. Дело ваше?» —
«Тут планы есть... Я от папаши
В наследство землю получил
И в местном банке заложил...
Теперь мне нужны документы...
Утверждены они иль нет?»
И в две минуты ассистенты
Несут уж вежливый ответ:
«Для вас давно здесь все готово,
Мы только ждали вас...» Каков!
О награждении ни слова...
Нет, современный не таков
Во всех судах и учрежденьях
Служебный этот персонал,
И с вами даже генерал
Проводит время в рассужденьях.
Везде не то, что было прежде.
Хоть в Областное заглянем —
Здесь тоже в розовой надежде
Мы не обманемся.— Идем.
В приемной публики не мало;
Все, правда, маленький народ.
Узреть священное зерцало
Тут с нетерпеньем каждый ждет.
И впрямь, чреды не нарушая,
Зовут их всех по одному
Туда, в присутствие... Внимая
Лишь беспристрастному уму
И чистой совести, решают
Дела просителей и всем
Добра лишь искренне желают.
Мы очарованы совсем!..
Теперь два слова о присяжных
(Их адвокатами зовешь);
Таких бездарных, но отважных
И днем с огнем — так не найдешь.
Но, впрочем, эти адвокаты
Приобрели себе дома —
Чуть-чуть не царские палаты;
Благоволит ли им сама
Слепая женщина — фортуна,
Довольно трудно разрешить...
(О, дайте ж рифму!., ведь «драгуна»
Вас только может насмешить.
Но так как рифма не дается
Мне для «фортуны», то уж пусть,
Забыв тоску, печаль и грусть,
Читатель вволю посмеется.
Но пригодится и «драгун»
Для слабеньких, дешевых струн
Разбитой нашей балалайки.)
О наших дамах без утайки,
Друзья, скажу вам пару слов:
Они прекрасны, незлобивы,
А в блеске клубных вечеров
Всегда кокетливы, игривы.
Но между ними (по секрету!)
Имеет место и скандал.
Я лично эту в них примету
У мирового наблюдал.
Но есть еще одна примета
(Прощаю вдовушкам однем)
У наших барынь — это, это...
От рук отбилися совсем!
Столичным нравится черкес
Из мира пушкинских чудес,
А нашим — пламенный драгун,
Будь он повеса, плут и лгун.
А наши сплетни!.. Боже мой,
Какие сети здесь плетут
За самоварами зимой.
Недавно был проездом тут
Студентик... Весь Владикавказ
О нем узнал, заговорил
И через полчаса решил:
«Он аферист, отводит глаз».
Я пожалел, но он в ответ
Заметил весело: «О, нет!
Что нам до них? Пускай злословят,
Пускай клевещут, как хотят,
В сердцах гнилых пускай хоронят
Вражды и ненависти яд!
Что нам до них! Они ничтожны
В случайной злобе, как в любви,—
Дела их пошлы, мысли ложны,
Нет капли свежей в их крови...
Что нам до них? Пусть пестрый рой
Разврата, пиршеств, пресыщенья
Своею тешется игрой!..
Что нам до них! К чему нам мщенье?»
Друзья, довольно! Я кончаю.
Но знайте, я всегда встречаю
Здесь пару черных-черных глаз...
Нет! Я люблю Владикавказ.

За заставой

В бурю легче дышать сокрушенной груди
И сном крепче смыкаются очи...
Бушевала метель, замела все пути,
Завывала, мела дни и ночи.

За заставой, в убогой турлучной избе,
Утопавшей под снегом до крыши,
Бедный труженик жил в эту пору себе
У крестьянина старого Триши.

После долгих лишений, борьбы и труда
Потерял он последние силы.
И не выдержал, и решил он тогда
Все отдать за безвестность могилы...

Фарисеи, невинность людскую храня,
Оклеймили его приговором:
«Душегубу на кладбище с нами нельзя»,—
И зарыли его за забором...

Спи, злосчастный!.. Теперь не нарушат твой сон
Никакие земные страданья,
Ни людской произвол, ни беспомощный стон
Нищеты, ни тюрьма, ни изгнанье.

Не встревожат тебя и паденье друзей,
И проклятья врагов озлобленных,
Позабыли давно и о лире твоей,
И о песнях- твоих вдохновенных.

Все, кто кинул тебя малодушно в борьбе
И прельстился продажною славой...
Сил не стало!— Ну, что ж?— Так угодно судьбе,—
Истлевай за далекой заставой!

Картинка

Ночь... В переднем углу, пред иконой святой,
Замирая, лампада мерцает,
А под нею — измятая алчной нуждой
Жизнь без ласки и слез умирает...

Щеки впалые ярким румянцем горят
И пылают в жару лихорадки,
А глаза неподвижно и тускло глядят
На промерзлые в окнах заплатки...

Кашель гложет, терзает мучительно грудь,
Нить последнюю в ней обрывая...
А лампада то гаснет, то вспыхнет чуть-чуть,
Лик в терновом венце озаряя...

Вот погасла совсем... И в избушке сырой
Воцаряется тишь гробовая...
Только ветер в окно постучится порой
Иль застонет, в трубе завывая...

Праздничное утро, или Мысли, вызываемые звоном к заутрене

Занялася заря... Вот и звон из церквей
С вестью радостной мир облетает
И к святым алтарям миллионы людей
Поклониться Христу призывает...

Разодетой толпой, как большой маскарад,
Наполняют они все молельни,
И бедняк и богач в ожиданье наград
Раболепно склоняют колени.

Пред святым алтарем с площадным хвастовством
Ставят ярко горящие свечи
И под маской смиренья внимают потом
Пенью клира и пастырской речи...

Так исполнив обряд поклоненья Христу,
Богу братства, любви, всепрощенья,
Пред уходом спешат приложиться к кресту
В фарисейском самооболыценье.

И затем... Все забыв, предаются опять
Своим мелким житейским занятьям...
О, когда же, когда захотите понять,—
Что Христос доказал вам распятьем?

Много ль нужно еще вам позорных веков,
Чтобы силой Христова ученья
Жизнь избавить свою от тяжелых оков
Повседневных пиров и безделья?

Много ль нужно еще вам позорных веков,
Чтоб Христа вы врагам не предали
И пред казнью его вы у мрачных голгоф
Так безумно «распни» не кричали?

Сколько нужно еще вам позорных веков,
Чтоб за братство, любовь и свободу
Не боялись цепей и терновых венков,

Новый год

Опять удалился от нас старичишка,
Чтоб кануть в минувших веках,
И снова пред нами веселый мальчишка
С загадочным блеском в очах.

Танцует, хохочет, срывает лобзанья
С красавиц, играет, поет,
В шутливых увертках на наше гаданье
Без смысла ответы дает...

И тешимся этой бесцельной забавой,
Как дети, мы с ним заодно,—
Ни слова без смеха, улыбки лукавой! —
Не действует даже вино.

Гость юный пьет бойко, и все же не скажет,
Что миру несет он с собой,—
Насилье и зло ли достойно накажет
Иль вызовет правду на бой?

Безумных ли пиршеств он будет кумиром,
Купаясь в слезах и крови?
Поднимет ли знамя свободы над миром
Во имя Христовой любви?

Ответы туманны,— так прочь же сомненья!
Поднять нам бокалы пора
За наши идеи, за наши стремленья
Под знаменем братства,— ура!

Последняя встреча

Годами согбенный,
Больной, изнуренный
Поэт пробирался к ночлегу,
И музу-шалунью,
Ночную певунью
Узнал он по звонкому смеху...

— Ба! старый, здорово!
Все так же сурово
Ты по миру бродишь с котомкой?
Любовь и свободу
Родному народу
Бренчишь все на лире незвонкой...

Но стар ты уж больно,—
Бродил ты довольно,
Бесплодно раходуя силы,
И,— полно шататься,—
Я рада стараться
Тебя проводить до могилы.

Трудна хоть дорога,
Но, с помощью бога,—
Вперед,— не колеблясь, за мною!
Настраивай лиру,—
К загробному миру
Путь скорбью наполнен земною.

Где, песню слагая,
Аккорды рыдают
И муза не служит забавой,
Там свет, проклиная,
Певца изгоняет...
Но смело!— ведь мы не за славой..

На смерть горянки

Не рыдайте безумно над ней —
Она цели достигла своей,—
Тяжесть жизни, нужда и невзгоды
С колыбели знакомы уж ей...
Хорошо умереть в ее годы...

Ничего, что она молода,—
Кроме рабства, борьбы и труда,
Ни минуты отрадной свободы
Ей бы жизнь не дала никогда...
Хорошо умереть в ее годы.

Приютят ее лучше людей
Под холодною сенью своей
Тесный гроб и могильные своды...
Не рыдайте безумно над ней! —
Хорошо умереть в ее годы.

Прости

«Простите»... В этом все сказалось,—
Теперь все ясно для меня,—
Моей любви ты испугалась,—
Она всегда тебе казалась
Скучнее траурного дня...

Ну, что ж... прости! Немой досады
На встречи наши не таи,—
Я не искал за них награды...
Прости, и мира и отрады
Да будут полны дни твои!

Прими последнее моленье
Тобой истерзанной души! —
Забудь меня, как сновиденье,
Как стих печали и сомненья,
Как бред полуночной тиши...

Прости! Всю прошлую тревогу
Беру я в спутницы себе,—
Свою печальную дорогу
Я с ней пройду, моляся богу
Лишь только, только о тебе.

Воспоминание

Давно это было... Под мирною сенью
Забытого крова лежал я больной,
И старая няня, склонясь над постелью,
Всегда безотлучно сидела со мной...

Она то ласкала меня, то молилась,
То чутко дремала, когда я дремал...
Слеза по морщинам украдкой струилась,
Когда я метался в жару и стонал...

Я был любопытен,— она разрешала
Вопрос то с улыбкой, то с помощью слез,—
Ребенок! — могила меня занимала,
Как царство волшебных и сказочных грез.

Я стал поправляться... С цветущей весною
Настал и канун воскресенья Христа...
Счастливая няня сидела со мною
И все осенялась знаменьем креста.

И все говорила... И все из былого
Вела за рассказом все краше рассказ...
Я слушал, я с трепетом каждое слово
Ловил, не спуская с рассказчицы глаз.

«Дитя,— заключила старуха со вздохом,—
Ты слышал, ты знаешь, понятно тебе.
Кого не признали Спасителем-Богом,
Кого, как злодея, отдали толпе.

Но верь, воскресенье Его нам осталось
Великим залогом спасенья людей,—
Любовь торжествует, все злое распалось,
Попрал Он смерть смертью пречистой своей.

Кто верует твердо в распятого Бога,
Кто заповедь помнит святую Христа,
Того не пугает крутая дорога
К Голгофе и тяжесть большого креста.

Храни же, мой милый, храни непорочной
Любовь, что Господь нам так щедро дает...
Но... слышишь? — звонят уж, настал час полночный...
Молись, — час великий, дитя, настает...

Спадают оковы, и радость святая
Царит по вселенной,— молись же, молись!»
Я стал на колени... Проворно сбегая,
Из глаз моих слезы ручьем полились...

На свежей могиле

Он умер... что делать?.. Охотно желаем
Мы вечную память ему...
О нем ли нам плакать? — Ведь мы не теряем
Ни брата, Ни сына,— к чему?!

Напротив, при жизни его избегали,—
Бывало, все мимо снуем,
Когда в непогОду больного встречали
Дрожащим в пальтишке своем...

Какое нам дело, что он сиротою —
Ребенком был кинут судьбе?..
Ведь, в лепете детском грозил он собою
Бездушной, холодной толпе...

Был честен... За братство он ратовал смело,
Всю жизнь пробивался трудом...
Был молод... Ну, что же,— какое нам дело?
Мы плакать не станем о нем!

Мы плачем о брате, всю жизнь промотавшем
В постыдной игре и пирах,
Мы плачем о сыне, с рожденья страдавшем
Глубоким застоем в мозгах...

О матери доброй, торгующей мило
И темплом, и честью детей,
Почтенном папаше, идущем уныло
На суд под бряцанье цепей...

А здесь! о каком-то поэте безродном,
Страдавшем за правду и свет,
С любовью нам певшем о братстве свободном,—
Мы плакать не станем... о, нет!..

Да, я люблю ее...

Да, я люблю ее... но не позорной страстью,
Как объяснять себе привыкли вы любовь,—
Я не влеку ее к обманчивому счастью,
Волнуя сладостным напевом ее кровь.

Нет, я люблю ее, как символ воплощенья
Доступных на земле возвышенных начал
Добра и истины, любви и всепрощенья,
Люблю ее, как жизнь, люблю, как идеал,

Как трон свободных дум без гордости надменной,
Как свет познания, как мавзолей искусств,
Как храм поэзии, мечтою окрыленной,
И как чистилище ума, души и чувств.

Да, я люблю ее по долгу, по призванью,
Награды за любовь не требуя себе;
Как раб, приветствуя ее посильной данью,
Я награжден вполне, признателен судьбе.

Я счастлив, что люблю... Любви одной покорный,
Под знаменем ее пойду на смертный бой,
Пойду на суд толпы холодной, дикой, вздорной,
С спокойной совестью, с ликующей душой...

И если я порой мучительно страдаю,
И если я не сплю из-за нее ночей,
То разве я тогда ребячески желаю
И слез, и ласк ее задумчивых очей?

Нет, — я боюсь... Боюсь, что, в жизнь едва вступая,
Она доверчиво отдастся ей во всем,
И к ней прокрадется незримо ложь людская,
Которой осквернить святыню нипочем.

Вот, вот чего боюсь, что грудь мою терзает:
Она доверчива, наивна, молода,
А жизнь заманчиво зовет и соблазняет...
Боюсь, что разлюбить могу ее тогда.

На «BIS»

Чего хотите вы? Ужели развлеченья?
Ужель пустой тоски и праздности года
Хотите искупить минутой увлеченья?
Тогда и выходить не стоило труда.

Чего ж хотите вы? О, если б между вами
Нашелся хоть один, свободный от затей
Житейской мудрости, не скованный цепями
Блестящей мишуры и грязных мелочей!..

О, если б билося, нетронутое ядом
Вседневной пошлости, здесь сердце хоть одно,—
Оно сказало бы, кого ищу я взглядом,
Чего хочу от вас? — узнало бы оно...

Хочу, чтоб не были вы в жизни торгашами
Душой и совестью, свободой и умом;
Чтоб друг на друга вы смотрели не врагами,
А каждый бы искал сочувствия в другом.

Хочу, чтоб заповедь вы помнили Христову:
«Любите ближнего, как самого себя».
Ищу готового пойти с ним на Голгофу
Для блага родины, страдая и любя...

В бурю

Буря по ущелью
Облака несет,
Вихрем и метелью,
Кружится, ревет...

Снегом забивает
Щели между скал,
Стонет, завывает,
Плачет, как шакал.

В каменной постели,
В ледяной коре,
Мрет, как в подземельи,
Как в глухой норе,

Горного потока
Неумолчный шум...
На скале высоко
Замер и аул.

Сакли словно гробы
Из гранитных плит
Прячутся в сугробы...
Сон везде царит.

Только над дорогой,
Под карнизом скал,
В сакельке убогой
Свет не угасал...

Дети полукругом
У огня сидят...
Ссорятся друг с другом,—
Есть давно хотят.

Мать их унимает,—
Бедная вдова! —
Знай,— все раздувает
Мерзлые дрова.

Дети терпеливо
Смотрят на таган...
Вот зевнул лениво
Младший мальчуган...

Холод пронимает,
А дрема долит...
Ежится... зевает...
Повалился... спит...

Щепки разгорались...
Котелок кипел...
Дети не дождались,—
Сон их одолел...

Мать их уложила
На тахту рядком,
Бережно прикрыла
Их своим платком...

И легко им стало
В мире светлых грез...
Мать лишь не сдержала
Затаенных слез...

Твердость изменила,
Страшно стало ей,—
Ведь она варила
Камни для детей.

Перед памятником

Торжествуй, дорогая отчизна моя,
И забудь вековые невзгоды,—
Воспарит сокровенная дума твоя,—
Вот предвестник желанной свободы!

Она будет, поверь,— вот священный залог,
Вот горящее вечно светило,
Верный спутник и друг по крутизнам дорог,
Благодарная, мощная сила!..

К мавзолею искусств, в храм науки святой
С ним пойдешь ты доверчиво, смело,
С ним научишься ты быть готовой на бой
За великое, честное дело.

Не умрет, не поблекнет в тебе уж тогда
Его образ задумчивый, гордый,
И в ущельях твоих будут живы всегда
Его лиры могучей аккорды...

Возлюби же его, как изгнанник-поэт
Возлюбил твои мрачные скалы,
И почти, как святыню, предсмертный привет
Юной жертвы интриг и опалы!..

Воспитанникам Ставропольской гимназии

В 50-лет<ний> юбилей гимназии

С праздником, дети! Ваш старый коллега
Шлет издалека вам братский привет.
Акту и всем вам желаю успеха,
Жаль лишь, что с вами сейчас меня нет.

Но и на это роптать я не смею,—
Стойкости этой учились мы все
У Бенедиктова,— верьте, умею
Чтить старика и теперь я везде...

Как мне хотелось взглянуть на вас снова,
В вашем кругу освежиться душой,—
Как осветили б страницы былого
Вы своей резвой, веселой толпой.

Кажется, нету прекраснее чувства,—
Бросив в прошедшее взгляд глубоко,
Видеть победы наук и искусства
И жизнь вперед прозревать далеко.

Долго в веках промелькнувших блуждали
Мы с Воскресенским,— спасибо ему!—
Все ли мы только разумно сознали
То, что так трудно дается уму?

Но есть за нами другая заслуга,—
Школа ее не отняла у нас,—
Все мы, как братья, любили друг друга,
Дети, как братьев, мы любим и вас.

Верьте коллеге,— ни долгие годы,
Ни с прихотливой судьбою вражда,
Труд непосильный, борьба и невзгоды
В нас не убавят любви никогда.

Этому чувству,— узнаете сами,—
Учит нас вера в Иисуса Христа.
Помните заповедь, следуйте с нами,
Чтоб не страшна была тяжесть креста.

С Христовой любовью вы гордо и смело
Вступите в жизнь, в этот омут страстей,
И за великое, честное дело
Не пожалеете жизни своей.

Так предстоит вам бороться не мало
С грубым насильем, коварством и злом...
Много героев в борьбе погибало,—
Но здесь не место о грустном былом.

Вас я прошу лишь, как друг неизменный,
Чтите гимназию нашу, как мать,—
Верьте, потом в суете повседневной
Будете часто ее вспоминать.

Чтите науки, любите искусства.
Без малодушья беритесь за труд,—
Дети! — тогда благородные чувства
В вас плодородную почву найдут.

История в фотографиях (207)

30

Тату, начало 2000-х. Дeвушка - чукча. Магаданcкая oбласть, 1979 г. Пианино для прикованных к кровати. Великобритания, 1935 год. Марлен Дитрих, Фрэнк Синатра и Бетти Фернесс. 1955 г....

История в фотографиях (206)

72

Матрица "Перезагрузка", 2003 г. Элизабет Тейлор, 1951 г. Посетитель бара Sammy’s Bowery Follies спит за столиком, в то время как кошка пьет его пиво. Вашингтон, округ Колумбия, 1947 год...

История в фотографиях (205)

136

Алла Пугачева и клавишник группы «Рецитал» Игорь Николаев ищут где бы выпить за любовь. 1984 г. Моника Белуччи и Софи Марсо. Люк Эванс, Орландо Блум и Питер Джексон отдыхают на съемочной площадке «Хоб...

История в фотографиях (204)

206

Пенелопа Крус, 1992 г. Путин с дочками и женой, начало 90-ых. Пенелопа Крус, 1992 г. Артисты балета Большого театра за кулисами смотрят матч чемпионата мира Испания-Россия, 2018 год....

История в фотографиях (203)

236

Майкл Джексон, 1978 год. Кристанна Соммер Локен (Kristanna Sommer Løken) — американская актриса и фотомодель. Гидроцикл начала века. Озеро Анген. Франция. 1900-е....