Skip to main content

ПИСЬМО

Оставьте все. Оставьте все, что есть:
За нами, в нас, над нами, перед нами.
Оставьте все: как музыку, как месть
Жестокого стекла оконной раме.
Оставьте все. Оставьте прежде свет -
Во всех его телах: в свечах, и возле
Свечей, и возле тех, которых нет,
Но - надо полагать, что будут после.
Оставьте все. Оставьте день - для глаз,
Его конец - для губ, сказавших «Amen».
Оставьте ночь: она запомнит вас,
Забыв себя, заполненную вами.
И все останется. И лишь часы,
Спеша вперед, зашепчут: Альфа, Бета...
...Омега. Все. Оставьте росчерк - и
Оставьте Свет. Но не гасите света.

ПРОВИНЦИЯ

Городок, городок... То и дело
Словари, спотыкнувшись, плюют
На бесовское место; и мелом
Побелен придорожный уют.

Как личинка заводится в Боге
(Не спеша: весь орех впереди), -
Переводишь бессмысленно ноги
И теплу доверяешь пути.

Вот как сделано счастье России,
Счастье мук и земного кольца:
Будто мы дурачка упросили
Нам ни меры не дать, ни конца.

Вот что сделала даль: бесполезный,
Потому и единственный жест.
Мы не спорим - как век наш железный,
Все занявший, не требовал мест.

И беспечность - избыток кромешной,
Для которой и души тесны,
Тьмы и бедности - только поспешный
Крик с вершины, что мы спасены.

Три часа не хочу оторваться.
Будто в лжи откровенье нашло
То, что вслух побоялось сорваться,
Но и в истине жить не смогло.

Небо движется как-то толчками.
Гибель - спешка, густой недосуг.
Все, что нужно, мы делаем сами -
Лишь у горя не тысяча рук.

ПАРКЕР

Я говорю: я не прерву письма
До черных дней, до пиццикато Парки, -
Но ты - мой черный день, флакончик Паркер.
Какая за тобой настанет тьма?

Какая чернота, ты скажешь ли,
И что за глушь, не знающая вилки,
Быть может действеннее замутненной мглы
Твоих следов на горлышке бутылки?

Ты, о флакон, ты не бываешь пуст.
И я, как Ив Кусто, в твои глубины
Всего на четверть обнаружил путь.
Даст Бог - я опущусь до половины.

Даст Бог дождя, даст ночи - я приму
И на себя частицу океана;
Даст горя, Паркер, - и в густую тьму
Мы вступим вместе, как в дурные страны.

Ты знаешь их. Ты мне переведешь
Их крики и питейные рассказы,
Пока и сам за мной не перейдешь
На тот язык, что за пределом фразы.

Где Паркер мой? Я многого хочу.
Перо не смыслит крохотной головкой.
Я только море звукам обучу:
Оно черно. Как след руки неловкой.

ПЕСНЯ САНИТАРА

Жизнь моя адова! Что тебе сделал я?
Как тебе мало других,
Кто уж не вынул из рубища белого
Рук неповинных своих!
Фартуки набок, поденщики вьючные,
Вверх не глядящий народ.
Двери проклятые, скважины ключные!
Кто вас еще отопрет.
Ухо, что воем страдальцы наполнили!
Худо тебе у плеча,
Если плывет - чтобы мертвые вспомнили -
Зов гражданина врача.
Клети звериные, дни дезинфекции!
Пусть вас не будет в аду,
Где, отрешенный от сна и протекции,
Я по настилу пойду.

ПАМЯТИ МАНДЕЛЬШТАМА

Нам памятные числа в ряд
Выстраивают время: десять,
Пятнадцать, сорок, пятьдесят -
В надежде нас точнее взвесить.

Мы начинаемся тогда,
Когда по чьей-то смерти минут
Определенные года,
И Землю к нам на шаг подвинут,

Чтоб твердость подгадать стопе,
И мозгу в маленькие мысли
Плеснуть словарь, и на пупе
Связать нас в узел, чтоб не висли.

Когда же разум обретет
Для цифр достаточную крепость,
Нам снова подвернется год,
Как неразборчивая редкость, -

И нету смысла полновесней,
Чем том, каким она полна.
И нету сил смешаться с песней,
Которую поет она.

ОСТАНОВКА

Как кружатся кварталы на Солянке,
Играя с небом в ножики церквей,
Так я пройду по видной миру планке -
Не двигаясь, не расставаясь с ней.

Дома летят, не делая ни шагу,
Попутчиком на согнутой спине.
И бег земли, куда я после лягу,
Не в силах гибель приближать ко мне.

Танцует глаз, перемещая камни,
Но голос Бога в том, что юркий глаз -
Не собственное тела колебанье,
А знак слеженья тех, кто видит нас.

Среди толпы Бог в самой тусклой маске,
Чтоб фору дать усилиям чужим:
Чей взор богаче на святые пляски?
Кто больше всех для взора недвижим?

ОСЕНЬ

Я не думал дожить до тебя - так и стало, не дожил.
Если что-то выводит рука, в том вины ни ее, ни моей
Ни на грош: только долг. Я мучительно помню и должен
Все - своей же душе. Все, что сказано было при ней.

Поворот, поворот. Пахнет свет? Или улица тоже -
И слегка молода, и настолько в обрез коротка,
Что при первой возможности рвется на запахи, точно
Пес - во тьму с поводка.

Мостовая и ночь - как набор существительных в речи,
Скачут: младшая бросит - другая, спеша, подберет,
Устремляясь обратно все больше на ощупь, все реже,
Чем трамваи вперед.

НОВОСТИ

Пока ты спишь, приходит поздний март,
Не разобрав путей в пространстве пегом. -
И реализм становится поп-арт,
И каждый выступ обрастает снегом,
Святою речью, из-под поздних ног
Взлетевшим духом, что колеблет гнезда;
И в сотне окон, видимых в одно
Из них, зрачок угадывает звезды.
И, трубы водостока позади
И землю безнадежно оставляя,
Глаз исчезает по тому пути,
Где гибели не создано, ни края.
И эта новость ждет спуститься вниз,
Как марафонец, чтобы только грузом
Своим соединить, простершись ниц,
Нас и не возвратившихся союзом.

2

Теперь я вижу и другие дни
Из глубины бессилья и порядка,
И чувствую, что никогда до них
Так не желал духовного упадка.
Упадок в том, что обладаешь им,
Как дорогою вещью или славой,
Листая левой строфы прошлых зим,
Пока перо не выскользнет из правой.
Упадок в том, что я принадлежу
Календарю, как штемпель на конверте.
Я не скажу «так проще», но скажу,
Что это не обязывает к смерти. -
Поскольку превращаешься в снаряд,
Не чуя цель по мере приближенья,
И видишь гибель как пространный ряд
Ее примеров - в виде расширенья,
Не видя в ней потери. Этот ход
Дарует смерти качество кометы:
Мы можем жить, а если что придет -
Оно придет само. Мы знаем это.

НОВОГОДНЯЯ СКАЗКА

Я роняю слова на заплеванный снег
Под сегодняшней жизнью Луны;
Где-то водят по струнам чудовищных рек,
И поют голоса тишины.

Где-то руки деревьев вздымаются «за»
И хватают за бороду дождь,
И уже где-то хочет взорвать небеса
Чей-то громкий, невидимый вождь.

Где-то, разум нехитрых поэтов пленя,
В грязном небе висит зодиак;
Отмечающий вскрытие мертвого дня,
Где-то пьет новогодний дурак.

В стопроцентных лучах, посреди середин
Что-то празднует Облачный Дед;
Где-то демоны свой одинокий камин
Топят связками радостных лет.

И всю ночь, и всю грязь дуновением губ
Нарумянил московский Аллах;
Новогоднее счастье обмыто, как труп,
И висит на фонарных столбах.

Ухмыляется вонь средь каскадов и пен,
Взгляды режут часы, как пирог...
Я роняю слова, и уносит их день
В Новый год на подошвах сапог.

ОТКРОВЕНИЕ

Для второго пришествия день
Не настал и, боюсь, не настанет,
Ибо если ума не достанет
У богов - то займут у людей
И отсрочат прибытие. Дом
Слишком стар, чтобы вынести гостя.
Дело вовсе не в старческой злости
И не в злости наследника: в том,
Что излишний, как только войдет,
Будет смешан с другими в прихожей.
Стариковское зренье похоже
На обойный рисунок, и ждет
Лишь момента, чтоб дернуть за шнур,
Включающий люстру. Кто б ни был
Ты, сулящий убыток и прибыль -
Ты, отчаявшись, выйдешь понур:
Не замечен, не узнан, не принят,
Не обласкан и им не отринут -
Ты уйдешь. Этот путь на сей раз
Не отыщет евангельских фраз.

Петли скрипят. Комната входит в дверь...

Петли скрипят. Комната входит в дверь
Следом за мною, на цыпочках, ради Бога.
И исчезает внутри: заходи, проверь -
Нет ли кого? У окна, что одето в тогу
Тяжких гардин, не спросить, где она теперь.

Нам ли узнать обо всем, если включим свет?
Самое большее - хаос вещей, посуды.
Все - без записки (о том, через сколько лет
Ждать). И следы ее ног, бегущие отовсюду,
Позже окажутся полом: у вас паркет.

Если загнется Ягве, то промолвит: «Ной».
Будет ли прав - неизвестно, поскольку вето
Не наложить никому. За моей спиной
Только пейзаж. Но поймать себя вдруг на этой
Мысли - и значит для вас оказаться мной.

ПОЧТА

Я полюбил свободные размеры:
Как тога, или брюки без лампас,
Они дают мне легкие манеры;
Но тощ для них словарный мой запас.

Должно быть от болезней или горя -
Слепого и невидного извне,
Я бросил стих. И, по привычке, вторя
Моей судьбе, он изменяет мне.

И на столе, как следствие измены,
Я нахожу конверты от него:
Уж распечатаны и непременно
Надушены бессилием его.

Теперь я болен службами иными,
Но, видно, не поддался мятежу
И, будто из укрытия, за ними
Со дна мизантропии я слежу.

Но все, что мне нашептывает ворот
Колодца, все, что сочтено в уме -
Я с ужасом и нетерпеньем вора
Прочитываю поутру в письме.

ПОХОРОНЫ БРОДСКОГО

Мне самозванство запретило
Делить с чужими власть мою,
И венецийскую могилу
Я издали осознаю.

Воссоздаю печальный опыт
На лицах дворни записной,
И снизу доносимый ропот
Бредущей обуви земной.

И в шествии фаланги стройной
Своих и зрительских цепей,
И в блеске урны неспокойной,
И в тучном ходе голубей.

И в глухоте окружных башен,
И в сотрясении воды -
Встает Орфей, велик и страшен,
Идет, и пробует лады.

Он шел, одет случайным шумом,
В другую сторону, один,
Навстречу однозвучным думам
И гулу движимых картин.

Как много шло в потоке мимо
И ложных, и прекрасных сил!
Но он борьбу и гибель мира,
Невидимый, не ощутил.

И был он большему созвучен:
Не различая свет и тьму,
И равенством нежданным мучим,
Он молча следовал ему.

ПОСВЯЩАЕТСЯ БАЙРОНУ

Лондон дышит. И в дыханье этом
Что ни вздох - к бессилию шажок.
Муза, возвращаясь от поэта,
В мысли оставляет сапожок.

А наутро вновь переобута:
Вовсе не стесняясь наготы,
Точно в срок является, как будто
Ждать ее способен только ты.

Все, что появляется с Востока -
Солнце. Все, что чудится в тиши -
Лишь она. Все, чтимое с восторгом -
Ложь и ложь. Но даже и при лжи -

Это связь. И как ни брей щетину -
Дальнозоркости не избежать,
Ибо взгляд, до слова ощутимый,
Только ей и мог принадлежать.

ПОТОМСТВУ

Как стар я ни кажусь себе один -
На людях старость пустят за уродство.
За то, что с телом с ними я един -
Двойным расплачиваюсь инородством.

Лишь в худших мыслях и в легчайших снах
Я отделял себя от их народа.
Но прежде, чем минута на часах
Пройдет, наш круг дополнится природой.

Я двигаюсь. Движение мое
По комнате, судьбе - не сила тренья,
А злое производное ее -
От вашей новой массы отделенье.

И треньем масс, а не земли и стоп,
Закон впускает чудные поправки.
Не верю времени: в нем глаз находит то,
Что нужно для спасения от давки -

Слепую протяженность. Я не дам
Пришедшему за мною руководства:
Нет будущего. Не решить годам,
Чье превосходство или первородство.

Но только от вины остерегу
За споры о своем предназначенье:
В вас воля, от которой я бегу,
Мне внятная через чужое зренье.

Для вас я бессознательно примкну
К противовесу - к вашей вечной муке.
Но только заодно мою вину
Хочу признать, тем развязав ей руки.

Сквозь нас вы видите, что мир не нов,
А плавает, как скорлупа, в прошедшем:
Меня считают выходцем миров,
Но ни один не называл Вошедшим.

Представьте: старый друг к вам возвратился...

Представьте: старый друг к вам возвратился -
Настолько старый, что уже не друг.
Что ваш (вполне естественный) испуг
И на его лице отобразился.
Не шелестя десятками годов,
Не поминая ни зимы, ни лета, -
Вы вспомните об умерших, а это
Знак, что Харон к отплытию готов.
Кого из вас не примет он на борт?
Кто слишком легок для его балласта?
Чей вес чужую смерть вбирал нечасто?
Кто движется в куда как ближний порт?
И где гарантия, что ад и бриз
Меж них не заключили договора
(И направление одно, коль скоро
Желанный гость пускается в круиз)?
Все это рассчитать за полчаса,
И двух минут не уступив без бою -
И есть хорал, разложенный судьбою
Для праздника на ваши голоса.

Прежде, чем его сны заклюют...

Прежде, чем его сны заклюют,
Горемыка снял с тела печаль
И повесил на плечики тут,
Чтобы я ее к телу прижал.

Нас не боль забирает в тиски,
А примерки портновская нить,
Но сукно стопроцентной тоски
Щегольство не дает нам сменить.

Где ты, Божие веретено?
Что угодно мы станем беречь -
Только бед дорогое сукно
Не истлеет на тысяче плеч.

Потому что дано за него
Слишком многое первой рукой,
И незрячее наше родство
В том, что платим мы долг круговой.

Я стою на крыльце темноты,
И от ясности время дрожит.
Я не знаю, что думаешь ты,
Наш портной, наш примерщик и жид.

Это ты подобрал мне мой путь.
Благодарность не так велика,
Но от платья свой клок отщипнуть
Не поднимется эта рука.

И до рубища не оботру
Благородных обид рукава
Ни в тиши, ни на гнущем ветру -
Пусть их тяжести сносят слова.

Знаю, что принужден испытать
Все до дна отдающий поклон,
Но хочу приодевшись узнать,
Чем еще я с плеча подарен.

Прикрыв от тяжести лицо

Прикрыв от тяжести лицо,
Я передал его ладоням -
И только голое яйцо
Сидит на теле постороннем.

Но видеть продолжал зрачок,
Но слышать требовали уши, -
И только наблюдать я мог,
Как мир младенцем рвется в душу.

По прихоти его стеклись
Такие силы отовсюду,
Что недостойную причуду
Я принял за слепую высь.

И миг оформился в слова,
И ринулся в ее пустоты.
И давит честную зевоту
Нетронутая голова.

Примитивный пейзаж

Примитивный пейзаж
В половину листа,
За который не дашь
Ни окна, ни холста;
Безопасная даль
В половину руки,
Но рука и печаль -
Как они далеки!
Если выйти за дверь
И направо взглянуть,
То напрасно теперь
Открывается путь:
Половина зимы,
И дороги бледны,
И оттудова мы
На ладони видны.
Потому что и там
И, как правило, здесь -
Мы не в тягость богам.
Ибо мы-то и есть
(Глядя издалека -
Чтоб достал карандаш)
Фонари и река,
Примитивный пейзаж,
От неблизких картин
Отстраняющий плоть:
Чем он дольше один,
Тем он больше Господь.

ПРОРОК

К двадцати Алквивад постарел.
Только двадцать! А стало привычно,
Что из рук наконечники стрел
Ускользают без воли; и бычья

Непроворная шея, слегка
Уступив, распрямляется снова;
И ладонь, не смиряя быка,
Треплет губы для кашля и слова.

Но не этим ты даже смущен,
А сознаньем, что глаз, будто воин,
В мире глубже других опущен,
Ниже всех - и на дне успокоен.

Конь невнятен до стука колес,
И орла не приметишь до срока -
Будто видеть за вычетом слез,
Толща моря препятствует оку.

Будто пеной и волнами дом
Отстранен от деревни в засуху.
И собрат, различимый с трудом,
Говорит непривычное слуху -

Непонятным твердит языком,
Уважительно встав за порогом
С сыновьями и медью кругом:
«На колени пред старцем-пророком!»

Музыкант Стивен Тайлер с дочерью Лив, 1996 г. и Танцующая Клаудия Шиффер для рекламной кампании Guess, Нашвилл, США, 1989 г.

1497

Танцующая Клаудия Шиффер для рекламной кампании Guess, Нашвилл, США, 1989 г. Музыкант Стивен Тайлер с дочерью Лив, 1996 г. Пpaздновaниe Xeлоуинa y Keннeди, 1961 гoд. Джон Траволта и Жерар Депардье на...

Певица Ингрид Альберини, 2000-ые и Юджин Шумейкер — единственный человек, похороненный на Луне

3156

Кэрол Ломбард, американская киноактриса, самая высокооплачивамая актриса Голливуда в 1930-е. Погибла в 1942 году в авиакатастрофе. Виктория и Дэвид Бекхэм, 1997 г. Хизер Энн Томас — американская актри...

Майлин Класс без бюстгальтера на премьере фильма «Остров», 2005 г.и Кирстен Данст и Мара Уилсон на премьере «Джуманджи», 1995 г.

1099

Кирстен Данст и Мара Уилсон на премьере «Джуманджи», 1995 г. Майлин Класс с глубоким вырезом на MOBO Awards, 2004 г. Майлин Класс без бюстгальтера на премьере фильма «Остров», 2005 г. Майлин Класс без...

Ума Турман в фотосессии для Криминального чтива, 1994 год и Кирстен Данст на премьере фильма «Добейся Успеха», 2000 г.

228

Кирстен Данст на премьере фильма «Добейся Успеха», 2000 г. Ума Турман в фотосессии для Криминального чтива, 1994 год. Шлем, который нам не рад. Это часть доспеха XVII века из Савойи — исторической об...