Ей сто двадцать, ей порядочно за сто!
И лицо ее, морщинистей земли,
вроде нищенской рогожи, а не то --
точно пыльные порожние кули.

Залегли морщины вдоль и поперек,
как песчаные разводы на мели,
и на дюны наметаемый песок,
и несметные чешуйки чешуи.

Смерть, по слухам, всех нас помнит без труда -
нет такого, чтобы в срок не унесло --
а ее, видать, забыла навсегда,
как язык или какое ремесло.

По утрам ей рис приносят и питье,
тешат сказочкой, что дитятке подстать,
юность дарит ей дыхание свое
и густых волос отрезанную прядь.

На меня ее надежда -- на одну.
Я одна ей обещаю забытье.
Я к щеке ее старательно прильну,
ни на шаг не отступая от нее.

Уверяя: 'Смерть -- отчизна и приют', -
смерть подам ей, как понюшку табака.
То сирены Одиссею не поют,
что про смерть я заведу издалека.

'Смерть', -- шепну я, подавая ей еду.
'Смерть, -- скажу, -- и только смерть, куда ни кинь'.
И ее к черте последней подведу,
повторяя это слово, как 'аминь'.

И она протянет руку в свой черед
и шагнет, куда указываю я,
и запекшиеся губы разомкнет,
и доверчиво хлебнет небытия.

И, счастливая, обмякнет навсегда,
и с улыбкой затеряется вдали,
как рожденные с ней вместе города,
окрещенные с ней вместе корабли.

И тогда я унесу на край земли
и посею, словно зерна дорогие,
эти кости там, где некогда легли
несравненные, нетленные, другие.

Чьих седин давным-давно простыл и след,
затерялся в глубине земного среза -
те старухи, для которых смерти нет:
Сайта Клара, Катерина и Тереза.