Skip to main content

Аспазия

Является мне в мыслях иногда,
Аспазия, твой образ. Или, беглый,
Он предо мной сверкает в месте людном
В чужом лице; или в полях пустынных
Днем ясным, а порой в безмолвье звездном,
От сладостной гармонии родившись,
В моей душе, еще к смятенью близкой,
Проснется это гордое виденье.
О, как любима, боги, та, что прежде
Была моей отрадой и моей
Эринией. Мне стоит лишь вдохнуть
Прибрежный аромат или цветов
Благоуханье на дорогах сельских,
И снова вижу я тебя такою,
Как в ясный день, когда ты в дом вошла,
Дышавший свежестью цветов весенних.
В одежде цвета полевой фиалки
И ангельской сияя красотой,
Ты предо мной предстала; ты лежала
Средь белизны мехов, окружена
Дыханьем сладострастья; горячо,
Прелестница искусная, малюток
Своих ты в губы целовала нежно,
Их обнимала тонкою рукой,
И приникали кроткие созданья,
Не знающие о твоих уловках,
К груди желанной. Чудилась иною
Земля, и новым - небосвод, и свет -
Божественным мне в мыслях. Так мне в грудь,
Хоть я и защищал ее, послала
Твоя рука стрелу с живою силой,
Стрелу, что я носил, стеная часто,
Пока два раза обновилось солнце.

Божественным мне показалась светом
Твоя краса, о донна. Не одно ли
Внушают нам волненье красота
И музыка, что тайну Елисейских
Полей нам открывают часто? Смертный -
Раб, восхищенный дочерью души -
Любовною мечтою, что вмещает
В себя Олимп и всем - лицом, повадкой,
Речами - женщину напоминает,
Которую восторженный влюбленный
(Как полагает он в смятенье) любит.
И вот уж не мечту, а только эту,
Земную, в упоении объятий,
Он любит, преклоняется пред ней.
Узнав же заблужденье и подмену,
Он гневается; и винит в обмане
Напрасно женщину. Небесный образ
Натуре женской редко лишь доступен;
И, что за дар от красоты ее
Влюбленный получает благородный,
Ее головке не вместить. Напрасно,
Увидев этих взглядов блеск, мужчина
Надеется, напрасно ожидает
Любви сильнейшей, чем его любовь,
От женщины, что создана природой
Во всем слабей мужчины. Потому что
Коль члены у нее слабей и тоньше,
То не сильнее и не глубже разум.
И ты еще ни разу не могла
Себе представить то, что ты сама
Внушала мне, Аспазия. Не знаешь
Безмерности любви, ужасных мук,
Порывов несказанных, тщетных грез,
Тобой во мне зажженных. И вовеки
Не поняла б ты это. Точно так
Не знает музыкант, что он рукой
Иль голосом волшебным вызывает
Во внемлющих ему. Та умерла
Аспазия, которую любил я.
Не стало той, которая однажды
Явилась целью жизни всей. На миг
Лишь оживает, если милый призрак
Передо мною предстает. Не только
Еще красива ты, но столь красива,
Что, кажется мне, превосходишь всех.
Но жар угас, тобой рожденный, ибо
Любил я не тебя, а Божество,
Что ныне живо - иль погребено -
В моей душе. Его я обожал;
И так мне нравилась его краса,
Что я, хоть понял с самого начала
Всю суть твой), твои уловки, козни,
Все ж, увидав его прекрасный свет
В глазах твоих, шел за тобою жадно,
Пока оно здесь жило - не обманут,
Но, наслаждаясь глубочайшим сходством,
В жестоком долгом рабстве пребывал.

Теперь хвались умением своим.
Рассказывай, что ты одна из всех,
Пред кем я гордой головой поник,
Кому я отдал добровольно сердце
Неукротимое. Скажи другим,
Что первой ты была (но и последней,
Надеюсь), для кого мои ресницы
С мольбою поднимались и пред кем
Я, робкий и трепещущий (сейчас
Я от стыда горю), себя лишенный,
Ловил покорно речь твою, желанья,
Движенья, от надменности бледнел
Твоей, светлел при милостивом знаке,
От взгляда каждого в лице менялся.
Но вот очарование пропало,
И на землю ярмо мое свалилось;
Вот почему я весел. Хоть и полон
Досады я, но после рабства, после
Всех заблуждений я, спокойный, стал
На сторону рассудка и свободы.
Ведь если жизнь без чувств и заблуждений
Ночь средь зимы беззвездная, то мне
За жребий человеческий довольно
Той мести, утешения того,
Что на траве лежу я, улыбаясь,
В недвижности и праздности и глядя
На землю, и на море, и на небо.

Бесконечность

Всегда был мил мне этот холм пустынный
И изгородь, отнявшая у взгляда
Большую часть по краю горизонта.
Но, сидя здесь и глядя вдаль, пространства
Бескрайние за ними, и молчанье
Неведомое, и покой глубокий
Я представляю в мыслях; оттого
Почти в испуге сердце. И когда
Услышу ветерка в деревьях шелест,
Я с этим шумом сравниваю то
Молчанье бесконечное: и вечность,
И умершие года времена,
И нынешнее, звучное, живое,
Приходят мне на ум. И среди этой
Безмерности все мысли исчезают,
И сладостно тонуть мне в этом море.

Вечер праздничного дня

Безветренная, сладостная ночь,
Среди садов, над кровлями, безмолвно
Лежит луна, из мрака вырывая
Вершины ближних гор. Ты спишь, подруга,
И все тропинки спят, и на балконах
Лишь изредка блеснет ночной светильник;
Ты спишь, тебя объял отрадный сон
В притихшем доме; не томит тебя
Невольная тревога; знать не знаешь,
Какую ты мне рану нанесла.
Ты спишь; а я, чтоб этим небесам,
На вид столь благосклонным, и могучей
Природе древней, мне одну лишь муку
Пославшей, - чтобы им привет послать,
Гляжу в окно. 'Отказываю даже
Тебе в надежде я, - она сказала, -
Пусть лишь от слез блестят твои глаза'.
День праздничный прошел, и от забав
Теперь ты отдыхаешь, вспоминая
Во сне о том, быть может, скольких ты
Пленила нынче, сколькими пленилась:
Не я - хоть я на то и не надеюсь -
Тебе являюсь в мыслях. Между тем
Я вопрошаю, сколько жить осталось,
И на землю бросаюсь с криком, с дрожью.
О, как ужасны дни среди цветенья
Такого лета! Но невдалеке
С дороги песенка слышна простая
Ремесленника, поздней ночью - после
Вечернего веселья - в бедный домик
Идущего; и горечь полнит сердце
При мысли, что на свете все проходит,
Следа не оставляя. Пролетел
И праздник, и за праздником вослед -
Дни будние, и все, что ни случится
С людьми, уносит время. Где теперь
Народов древних голоса? Где слава
Могучих наших предков? Где великий
Рим и победный звон его оружья,
Что раздавался на земле и в море?
Все неподвижно, тихо все, весь мир
Покоится, о них забыв и думать.
В дни юности моей, когда я ждал
Так жадно праздничного дня, - и после,
Когда он угасал, - без сна, печальный,
Я крылья опускал; и поздно ночью,
Когда с тропинки раздавалась песня
И замирала где-то вдалеке, -
Сжималось сердце, так же, как теперь.

Закат луны

Пустынной, тихой ночью
Над спящими полями
И серебром волны
Блуждает легкий ветер;
И тысячи видений
Обманчиво волшебных
Колышутся вдали:
Деревья и озера,
Руины и холмы...
Но вот - луна заходит
За Альпы, Апеннины
Иль, исчезая, тонет
В Тирренском море сонном,-
И обесцвечен мир!
С него сбегают тени;
Долины и холмы
Окутывает сумрак;
Осиротела ночь!
Один, унылой песней
Погонщик провожает
Последний отблеск лунный,
Ему сиявший нежно
И озарявший путь.

Так исчезает грустно
Мечтательная юность!
С ней исчезают тени,
Волшебные обманы,
Скрывается надежда -
И сиротеет жизнь!
Темна и одинока,
Она пустеет мрачно.
Напрасно путник ищет
Во мраке непроглядном
Конца пути глухому,
Сверкающих огней...
Одно он видит: стали
Ему чужими - люди,
И он - чужим земле!

Была бы слишком светлой
Людская наша доля,
Когда бы длилась юность
Всю жизнь... хотя и юность
Дарит крупицы счастья
Ценой больших страданий!
Но слишком был бы мягок
Закон судьбы и смерти,
Не будь поры унылой -
Пустой 'средины жизни'.
А там готовят боги
Венец мучений - старость,
Когда желанья живы,
А цели - безнадежны,
Страданья неизбежны
И впереди темно...
О, горы и долины!
Когда луна исчезнет
И ночи темный полог
Не серебрится больше
Мерцаньем голубым,-
Недолго остаетесь
Во тьме вы сиротами:
Заря блеснет с востока,
И просветлеет небо!
Блистающее солнце
Зажжет его лучами -
И все зальет сияньем!
Но жизнь, когда покинет
Ее богиня-юность,
Не загорится больше
Иным и ярким светом.
Она - вдова навеки.
Ночь старости уныла,
И небом ей положен
Предел один: могила.

Воспоминание

Не думал я, чтоб над отцовским садом
Ты снова мне когда-нибудь засветишь,
Знакомая, прекрасная звезда;
Что из окна родимого жилища,
Где протекли дни детства моего,
Где радостей своих конец я видел,
Я обращу к тебе, как прежде, речь…
Каких картин, каких безумных мыслей
Твой яркий блеск и блеск твоих подруг
Не порождал в уме моем, бывало!
Я помню, как по целым вечерам
Просиживал один я молчаливо,
Смотря на небеса… а вдалеке
Однообразно квакали лягушки,
И вкруг меня в траве и на кустах
Горели светляки, и ветерок
Шумел листвой дерев благоуханных
И темными ветвями кипарисов,
Да слышался порою говор слуг,
В отцовском доме занятых работой.
Как много дум, как много светлых грез
Мне навевали горы голубые
И моря даль, когда я видел их.
Лететь туда — в неведомые страны,
Хотелось мне… Там счастье, думал я!
О, если б мог тогда я угадать,
Какая ждет судьба меня в грядущем,
Охотно бы на смерть я променял
Бесцветное свое существованье.

Да, я не знал, что буду обречен
Влачить свою безрадостную юность
В пустынном, диком этом городке
Среди людей, которым чуждо знанье,
И даже слово это ненавистно!
Они над ним глумятся и меня
Бегут, ко мне исполнены враждою.
Не зависть ими руководит, нет
(Они во мне не видят человека,
Который выше их), но мысль, что сам
Я существом себя считаю высшим,
Хоть никогда, ни с кем я не был горд.
Здесь я томлюсь без жизни, без любви
И, окружен суровой неприязнью,
Невольно сам суровым становлюсь.
Я чувствую, как прежняя любовь
Презренью к людям место уступает,
Как исчезает юность дорогая,
Что славы мне дороже и венца —
Дороже, чем лучи дневного света,
Чем самое дыхание мое!
Да!.. И тебе здесь суждено поблекнуть,
Без радости, без пользы — бедный цвет
Единственный в пустыне этой жизни!
Протяжный звон доносится ко мне:
То бьют часы на старой колокольне.
Знакомый звон!.. Я помню, как в ночи
Он утешал меня, когда, порою,
Ребенок боязливый, я не мог
Сомкнуть очей от страха в спальне темной
И призывал, в слезах, рассвета луч; —
Все, что бы здесь ни видел я, ни слышал,
Все вызывает в памяти моей
Ряд милых сердцу образов… Но мысль
О горьком, ненавистном настоящем,
А вместе с ней и тщетное желанье
То воротить, чему возврата нет,
И это слово грустное: «я был»
Мои воспоминанья омрачают!..
Я узнаю и этот старый зал,
Что обращен к лучам прощальным солнца;
Любил я стены пестрые его,
Где чья-то кисть пасущееся стадо
И солнечный восход изобразила;
Они в те дни, когда рука с рукой
Со мною шли обманчивые грезы,
Так услаждали детский мой досуг!
Я помню зал тот зимнею порою,
При блеске ослепительном снегов…
Под окнами высокими бывало
Сердитый ветер воет и гудит,
А детский смех мой звонко раздается,
Дразня его!.. Да, то была пора,
Когда еще печальный этот мир,
Нам страшных тайн своих не открывая,
Глядит на нас приветно и светло; —
Когда, еще не сломлен, не запятнан,
Ребенок жизнь беспечную свою
И полную чарующих обманов
Так любит и небесную красу
В ней видит, как неопытный любовник.

Погибшие надежды юных лет!
О чем бы речь я не завел, но к вам
Все возвращаюсь… Год идет за годом,
И чувства изменяются и мысли;
Но вы все живы в памяти моей.
Я знаю: слава — призрак; наслажденья,
Богатство — суета, вся эта жизнь —
Бесплодное, ненужное страданье;
И, стало быть, меня лишает рок
Немногого, в удел мне посылая
Ничтожество… Но все ж, когда порой
Я вспомню вас, надежды молодые,
Далеких дней пленительные сны;
Когда, взглянув на путь свой безотрадный,
Я вижу, что из всех моих надежд
Одна лишь смерть теперь мне остается;
То сердце вдруг сжимается тоской,
И мне еще становится яснее,
Что для меня здесь утешенья нет.
И знаю я, когда настанет час,
Что положить предел страданьям должен,
И мир страной покажется мне чуждой,
И будущность сокроется от глаз,
Я и тогда о вас все думать буду…
Вздох у меня вы вырвете еще,
И отравит минут последних сладость
Мне мысль, что жизнь бесплодно прожита…

Не раз я, в вихре юности мятежной,
Среди борьбы, волнений и тревог
Смерть призывал. Я долгие часы
Просиживал в раздумьи над рекою,
И мне казалось, лучше б схоронить
В её волнах и горе и надежды…
Когда ж, потом, недуг меня к могиле
Приблизил, как глубоко я скорбел
Об юности, на гибель обреченной,
О смятых ранней бурею цветах!
И в поздний час, при бледном свете лампы,
Я на одре страдальческом своем,
Оплакивая жизни скоротечность,
Песнь юным дням прощальную слагал.

О! кто же их без вздоха вспомнить может —
Те бесконечно радостные дни,
Когда впервые ласковой улыбкой
Стыдливая дарит нас красота,
И все вокруг встречает нас приветом…
Когда еще молчат, иль только шепчут,
Чуть слышно, бледной зависти уста,
И даже свет (кто б это мог подумать!)
Готов нам руку помощи подать!
Он юноше прощает заблужденья,
И, празднуя его вступленье в жизнь,
Склоняется пред ним, как бы желая
В нем своего властителя признать.
О, эти дни!.. быстрей они от нас,
Чем ночью блеск зарницы, исчезают,
И кто из бедных смертных не поник
Подавленный глубокою тоскою,
Когда пора прекрасная умчалась,
И в сердце пламень юности потух!

Нэрина! Разве каждый уголок
Мне и тебя здесь также не напомнит,
И не живешь ты в памяти моей?
Куда, куда, ты скрылась, дорогая?
Зачем воспоминанье лишь одно
Здесь о тебе осталось, и не видит
Тебя уж больше родина твоя?
Вот то окно, в которое когда-то
Со мной ты говорила; В нем теперь
Лишь звездные лучи трепещут грустно.
Где ты — скажи! Что ж милый голос твой
Мне не звучит как прежде, как в то время
Когда, его вдали услышав даже,
Я чувствовал, что бледное лицо
Мое румянцем вспыхивало ярким?..
Иные дни настали… От меня
Сокрылась ты — на век. И ты: «была»!..
И вот теперь другие люди ходят
По улице, где ты ходила прежде…
На этих зеленеющих холмах,
Где ты жила, живут теперь они…
Как быстро и поспешно ты прошла;
Подобно сновиденью ты исчезла…
На чистом, молодом твоем челе
Сияла радость… Верой в жизнь и счастье
И юности святым огнем горел
Твой взор… Судьба тот пламень угасила;
Ты умерла, но старая любовь
Еще живет в душе моей поныне.
Увижу ли веселый праздник я,
Где пестрая толпа беспечно пляшет, —
Я говорю себе: ты не придешь сюда;
В весельи их не примешь ты участья.
Весну ли я встречаю, что приносит
Влюбленным в дар и песни и цветы, —
Я думаю: к тебе не возвратится
Уже весна… и не придет любовь!
Гляжу ль я на безоблачное небо,
На яркие, цветущие поля,
Иль в сердце мне сойдет внезапно радость,
Опять я восклицаю: никогда
Ты радостей уж больше не узнаешь,
Ты не увидишь неба и полей!
Тебя не стало, вечно дорогая,
Но к каждой мысли, к каждому движенью
Души моей, печально ли оно
Иль радостно, примешиваться будет
Всегда воспоминанье о тебе!

К весне, или О древних сказаниях

Когда ниспосланные небом беды
Рассеет солнце и тлетворный воздух
Оздоровит эфир, а тени туч,
Развеяны, куда-то улетают —
То слабые сердца готовы верить
И в ангелов ветров, и в луч полдневный,
Что новой страстью и надеждой новой,
Проникнув в лес средь инея седого,
Волнует пробудившихся зверей.
Не возвращается ль уму людскому
Прекрасная пора, какую горе
И зимний факел разорили
До времени? И Фебовы лучи,
Угасшие когда-то, не вечны ли
Несчастному? Весны благоуханья
Не вдохновят ли ледяное сердце,
Что горем в старости заражено?

Да, ты живешь, живешь, святая
Природа! Ты жива ль и наше ухо
Впивает ли твой голос материнский?
Уж ручейки — жилище светлых нимф,
Зеркальное и тихое жилище,
Прохладу вод прорезали. И танцы
Ночи бессмертной потрясают вновь
Вершины гор, скалы (вчера еще
Обители ветров). И пастушок
В полуденную тень на тихий берег
Реки приводит жаждою томимых
Ягнят, и остроумные стихи,
Что сельскими поются божествами,
Там слушает. Трепещущее море
Он видит и дивится, почему
Богиня с луком и колчаном
Не входит в волны теплые, от пыли
Омыть и белоснежные бока,
И руки, утомленные охотой.

Вдруг ожили цветы, и травы,
И лес в одно мгновение. Познали
Ветра и тучи и титанов светоч
Род человеческий, когда нагую
Тебя над склонами и над холмами,
Киприйское светило, путник смертной
В свои мечтах вообразил за то,
Что ты его в пути сопровождало
Пустынной ночью. Если б нечестивый,
Несчастный горожанин, избегая
Стыда и роковых невзгод,
Попал в объятия ветвей колючих
В далеких и неведомых лесах,
Какой огонь зажегся б в бледных венах,
Как задрожали бы в листве ожившей
В мучительных объятьях
Филида, Дафна и Климена,
Рыдающая над детьми с тоскою:
Их солнце погрузило в Эридан.

Не пропасти людских страданий
Бездонные, не звук печали,
Забытой вами, Эхо одиноким
Вдруг вызванный в жилищах ваших грустных,
И не игра пустая ветра,
Но здесь жила душа несчастной нимфы,
Которую любовь и рок изгнали
Из тела нежного. Она в пещерах,
На голых скалах, в брошенных жилищах
Небесному указывала своду
Печали, слезы, пролитые нами,
Тяжелые. И ты, в делах людских
Прослывший знатоком,
Певец лесов кудрявых, сладкозвучный,
Идешь, поешь летящую весну
И жалуешься высям
На сон полей под мрачными ветрами,
На старые обиды и забвенье,
И в гневной жалости бледнеет день.

Но не сродни нам род твой;
Твои разнообразные напевы
Не горем вызваны, и мрак долины
Тебя, безвинного, скрывает.
Увы, увы, когда уже затихли
В пустынных храминах Олимпа громы
Тяжелых туч, блуждавших по горам,
И грешные и праведные души
Застыли в страхе; и когда уже
Земля, чуждаясь своего потомства,
Печальные воспитывает души;
Ты все ж прислушиваешься к заботам
Несчастным и судьбе постыдной смертных,
Природа, и в душе былую искру
Ты будишь. Если ты еще живешь
И если о печалях наших
Не знают в небесах, то на земле
Ты если и не сострадаешь нам,
То созерцаешь нас, по крайней мере.

К древнему надгробью

Куда идешь? Чей зов
Уводит вдаль тебя,
Прекраснейшая дева?
Для странствий кров отеческий одна
Ты вовремя ль покинула? Сюда
Вернешься ли? Украсишь ли досуг
Тех, что сейчас в слезах стоят вокруг?

Твои ресницы сухи, жесты живы,
Но ты грустна. Приятна ли дорога
Иль неприятна; мрачен ли приют,
К которому идешь ты, или мил -
Ответа не дают
Суровые черты.
Немилость ли небес снискала ты,
Любовь ли; счастлива ты иль несчастна
Ни мне и никому, быть может, в мире,
Увы, теперь не ясно.
То смерти зов; в самом рожденье дня -
Его последний миг. В гнездо свое
Ты не вернешься. Вид
Своих родных навеки
Ты позабудешь. Место,
Куда ты направляешься,- Аид.
Там вечное пристанище найдешь ты.
Быть может, этот жребий и не плох,
Но всех, кто рядом, слышен скорбный вздох.

Не видеть света вовсе,
Наверно, было б лучше. Но едва
Дожить до дней, когда лишь расцвела
Девичья красота
И облика и стана
И то, что было далью,
Вплотную подошло;
В огнях надежд, задолго до того, как
Явь бросила на светлое чело
Тень мрачную свою,-
Как пар, который облачком несло,
Трепещущим у неба на краю,
Рассеяться, едва успев возникнуть,
Сменить на мрак могильный навсегда
Грядущие года,-
Быть может, разум в этом видит счастье,
Но все же чувства жалости высокой
И скорби - избежать не в нашей власти.

О мать, внушающая страх и слезы
Извечно существам одушевленным,
Ты чудом (понапрасну восхваленным)
Считаешься, природа,
Рождаешь ты и кормишь, чтоб убить;
Но зло - уйти до срока,
За что на смерть ты обрекаешь тех,
Кому неведом ни единый грех?
Что ж мучишь безутешным
Страданьем и тоской.
И тех, кто покидает мир до срока,
И тех, кто будет плакать одиноко?

Куда ни обратись, везде несчастно
Потомство на земле!
Тебе угодно было,
Чтоб обманула жизнь
Надежду юную, чтоб скорбью полны
Катились волны лет и чтоб защитой
Была лишь смерть; неотвратимым знаком,
Законом непреложным
Поставила ее ты на пути.
Зачем хоть цель в конце столь тяжких странствий
Не сделала ты радостной? И то,
Что носим мы в душе,
В грядущее готовясь,
То, в чем единственная наша сила
Копилась к горьким дням,
Ты трауром увила
И окружила тучею ненастной -
И более ужасной,
Чем бури все, открыла гавань нам?
Коль уж и то несчастье,
Что смерти отдаешь ты
Всех нас, кого безвинно, против воли,
На жизнь ты обрекла,-
То впрямь умерших доле
Завидует оставшийся в живых,
Чтоб видеть близких смерть. И если правда -
А я уверен в этом,-
Что эта жизнь - несчастье,
А в смерти - благодать, то кто бы мог
Желать, чтоб наступил последний срок
Для близких (как судьбой предрешено);
Остаться, словно тело лишено
Себя же самого,
Глядеть, как от порога
Уносят человека
Любимого, с которым много лет
Провел; сказать 'прощай' ему, хоть нет
Надежды никакой
На встречу в этой жизни;
Потом покинутым и одиноким
Вновь спутника былого вспоминать
В привычный час, в родном краю, в отчизне?
Как сердцу твоему, скажи, природа,
Хватает сил, чтоб вырвать
Из рук у друга - друга,
Из рук у брата - брата,
Детей - у их отцов,
У любящих - любимых, сохраняя
Жизнь одному, когда другой угас?
Зачем ввергаешь неизбежно нас
В такое горе - пережить, любя,
Велишь ты смертным смертных? Но природе
Приятно знать о чем-нибудь другом,
А не о нашем благе иль невзгоде.

К Италии

О родина, я вижу колоннады,
Ворота, гермы, статуи, ограды
И башни наших дедов,
Но я не вижу славы, лавров, стали,
Что наших древних предков отягчали.
Ты стала безоружна,
Обнажены чело твое и стан.
Какая бледность! кровь! о, сколько ран!
Какой тебя я вижу,
Прекраснейшая женщина! Ответа
У неба, у всего прошу я света:
Скажите мне, скажите,
Кто сделал так? Невыносимы муки
От злых цепей, терзающих ей руки;
И вот без покрывала,
Простоволосая, в колени пряча
Лицо, она сидит, безмолвно плача.
Плачь, плачь! Но побеждать
Всегда - пускай наперекор судьбе,-
Италия моя, дано тебе!

Двумя ключами будь твои глаза -
Не перевесит никогда слеза
Твоих потерь, позора.
Вокруг все те же слышатся слова:
Была великой ты - не такова
Теперь. О, почему?

Была ты госпожой, теперь слуга.
Где меч, который рассекал врага?
Где сила, доблесть, стойкость?
Где мантий, лент златых былая слава?
Чья хитрость, чьи старанья, чья держава
Тебя лишила их?
Когда и как, ответь мне, пала ты
Во прах с неизмеримой высоты?
И кто защитник твой?
Ужель никто? - Я кинусь в битву сам,
Я кровь мою, я жизнь мою отдам!
Оружье мне, оружье!
О, если б сделать так судьба могла,
Чтоб кровь моя грудь итальянцев жгла!

Где сыновья твои? Я слышу звон
Оружья, голоса со всех сторон,
Литавры, стук повозок.
Италия моя, твои сыны
В чужих краях сражаются. То сны
Я вижу или явь:
Там пеший, конный, дым и блеск мечей,
Как молний блеск? Что ж трепетных очей
Туда не обратишь?
За что сражаются, взгляни в тревоге,
Там юноши Италии? О боги,
Там за страну чужую
Италии клинки обнажены!
Несчастен тот, кто на полях войны
Не за отчизну пал,
Семейного не ради очага,
Но за чужой народ, от рук врага
Чужого; кто не скажет
В час смерти, обратясь к родному краю:
Жизнь, что ты дал, тебе я возвращаю.

Язычества блаженны времена:
Единой ратью мчались племена
За родину на смерть;
И вы, превозносимые вовеки
Теснины фессалийские, где греки,
Немногие числом,
Но вольные, за честь своей земли
И персов и судьбу превозмогли.
Я думаю, что путник
Легко поймет невнятный разговор
Растений, и волны, и скал, и гор
О том, как этот берег
Был скрыт грядою гордой мертвых тел
Тех, кто свободы Греции хотел.
И прочь бежал тогда
За Геллеспонт Ксеркс низкий и жестокий,
Чтобы над ним смеялся внук далекий;
На холм же, где, погибнув,
Они нашли бессмертье, Симонид
Поднялся, озирая чудный вид.

Катились слезы тихие со щек,
Едва дышать, едва стоять он мог
И в руки лиру взял;
Кто о самом себе забыл в бою,
Кто за отчизну отдал кровь свою,
Тот счастье испытал;
Вы, Грецией любимы, миром чтимы,
Какой любовью были одержимы,
Какая страсть влекла
Вас под удары горького удела?
Иль радостным был час, когда вы смело
Шаг сделали ужасный,
Что беззаботно улыбались вы?
Иль не могильные вас ждали рвы,
А ложе пышных пиршеств?
Тьма Тартара и мертвая волна
Вас ждали там; ни дети, ни жена
Вблизи вас не стояли,
Когда вы пали на брегу суровом,
Ничьим не провожаемые словом.

Но там и Персию ждала награда
Ужасная. Как в середину стада
Кидается свирепый лев,
Прокусывает горло у быка,
Другому в кровь загривок и бока
Терзает - так средь персов
Гнев эллинов ярился и отвага.
Гляди, средь мертвых тел не сделать шага,
И всадник пал, и конь;
Гляди, и побежденным не пробиться
Чрез павшие шатры и колесницы;
Всех впереди бежит
Растерзанный и бледный сам тиран;
Гляди, как кровью, хлынувшей из ран
У варваров, облиты
Герои-эллины; но вот уж сами,
От ран слабея, падают рядами.
Живите, о, живите,
Блаженными вас сохранит молва,
Покуда живы на земле слова.

Скорее возопят из глубины
Морской созвездья, с неба сметены,
Чем минет, потускнев,
О вас воспоминание. Алтарь-
Гробница ваша; не забыв, как встарь
Кровь проливали деды,
С детьми в молчанье матери пройдут.
О славные, я простираюсь тут,
Целуя камни, землю;

Хвала и слава, доблестные, вам
Звучит по всей земле. Когда бы сам
Я с вами был тогда,
Чтоб эту землю кровь моя смягчила)
Но коль судьба враждебная решила
Иначе, за Элладу
Смежить не дозволяя веки мне
В последний раз на гибельной войне,-
То пусть по воле неба
Хоть слава вашего певца негромко
Звучит близ славы вашей для потомка!

К себе самому

Теперь ты умолкнешь навеки,
Усталое сердце. Исчез тот последний обман,
Что мнился мне вечным. Исчез. Я в раздумиях ясных
Постиг, что погасла не только
Надежда, но даже желанье обманов прекрасных.
Умолкни навеки. Довольно
Ты билось. Порывы твои
Напрасны. Земля недостойна
И вздоха. Вся жизнь -
Лишь горечь и скука. Трясина - весь мир.
Отныне наступит покой. Пусть тебя наполняют
Мученья последние. Нашему роду
Судьба умереть лишь дает. Презираю отныне,
Природа, тебя - торжество
Таинственных сил, что лишь гибель всему предлагают
И вечную тщетность всего.

К Сильвии

Ты помнишь, Сильвия, еще
Твоей земной и смертной жизни время,
Когда сияла красота
В твоих глазах смеющихся и ясных
И ты, задумчивая, улыбаясь,
Перешагнула юности порог.

Неслись по тихим
Тропам окружным и светелкам
Неумолкающие песни.
В то время как за женскою работой
Сидела ты, довольна
Тем, что тебе нашептывали грезы.
Был благовонный май: и так обычно
Ты проводила день.

И я тогда прекрасные науки
Вдруг покидал и рукописи те,
К которым в ранней юности моей
Привык склоняться я и дни и ночи,
Внизу, с крыльца отеческого дома,
Прислушивался к пенью твоему,
К твоей руке проворной,
Порхающей по грубой ткани.

Я любовался ясным небом,
Тропами благовонными, садами,
Соседним морем, дальними горами.
Не в силах смертный выразить язык,
Что чувствовал я сердцем,
Какие сладкие надежды,
Мечты какие, Сильвия моя!

Какой тогда являлась
Жизнь человеческая и судьба.
Когда я вспоминал о тех надеждах,
Меня охватывало чувство
Безудержной печали
И заставляло сожалеть о жизни.
Природа, о Природа,
Зачем ты не дала мне
Того, что обещала? Для чего
Обманываешь ты своих детей?
Ведь прежде, чем зима скосила травы,
Ты, побежденная болезнью скрытой,
Погибла, нежная. Не увидала
Расцвета жизни своего.
И сердца твоего не усладили
Ни сладость похвалы, ни смоль кудрей,
Ни речи тихие в тебя влюбленных,
Подруги в праздник
С тобой не рассуждали о любви.

Ты рано умерла,
Надежда сладкая моя! Лишила
Меня судьба от первых дней моих
Веселой молодости. Как,
О, как случилось это,
Любимая подруга детских лет,
Оплаканная мной надежда?
Так вот он, этот мир! Так вот они,
Те наслажденья, ласки, те дела,
К которым мы стремились вместе!
Ужели такова судьба людская?
Несчастная! Погибла ты, столкнувшись
С действительностью. И она рукою
Смерть ледяную, голую могилу
Тебе показывала издалека.

Консальво

В предсмертный час, покорно и безмолвно,
Лежал Консальво. В двадцать лет он ждал
Желанной смерти. Вечное забвенье
Давно над ним висело, и давно
Он был покинут лучшими друзьями:
Кто тяготится жизнью на земле,
Тот даже другу в тягость! - Перед ним,
Полна любви и жалости, стояла
Одна Эльвира, вечная мечта
Его души, волшебный и прекрасный
Цветок земли. Она одна могла
Безмолвным взглядом дать Консальво счастье
И словом, полным ласки, озарить
Его печаль... То слово западало
Ему глубоко в душу, жило в ней,
Как лучший сон! Эльвира это знала,
И знала власть очей своих над ним.
Но никогда не слышала признанья
Она из уст Консальво: робкий страх
В его душе унылой был сильнее
Порывов страсти. Слишком он любил,
И стал рабом, ребенком боязливым!

Но смерть сняла с его бескровных губ
Печать молчанья. Чуя близость смерти,
Консальво взял слабеющей рукой
Эльвиры руку нежную - и тихо
Просил ее остаться... 'Ты идешь,
Тебе пора идти... Прощай, Эльвира!
Мы никогда не свидимся. Прощай.
Мои уста тебя благословляют
За доброту и жалость, но лишь Тот,
Кто всемогущ, пошлет тебе награду,
Коль есть награда в Небе за любовь!'
Бледнея, в страхе затаив дыханье,
Она стояла... Сердце и тогда
Болезненно сжимается печалью,
Когда звучит последнее 'прости'
Из уст чужого! - Возражать хотела
Ему Эльвира, скрыть, что смерть близка,
Но продолжал Консальво: 'Не тревожься,
Смерть для меня желанна и легка.
Я звал ее-и не боюсь. Ты знаешь:
Последний день - мой самый лучший день.
Но больно мне, что я тебя теряю.
Ах, тяжело! На части рвется сердце
При этой мысли: больше не видать
Твоих очей, не слышать слов любимых!..
Эльвира, мы расстанемся навек,
Но раньше - дай мне поцелуй прощальный,
Один, один, мой первый поцелуй!
В предсмертной просьбе отказать жестоко.
Я задыхаюсь; скоро навсегда
Закроет мне глаза рука чужая...'
И он с мольбой прильнул к ее руке
Холодными, бессильными устами.

Задумчиво красавица стояла
И, в колебанье, устремила взор,
Блиставший ярко, чудными лучами,
В его давно потухшие глаза,
Где трепетали слезы... Сердце сжалось:
Как отравить его последний час?
Она была побеждена участьем.
И алые, желанные уста,
Его мечта, приблизились любовно
К лицу Консальво, бледному, как воск,
И с нежностью глубокой, бесконечной,
Она Консальво долго целовала
В дрожащие, счастливые уста.

Что сталось с горем? Смерть, и жизнь, и муки,
Исчезло все. Консальво удержал
В своих руках Эльвиры бледной руку
И положил ее на сердце, где, дрожа,
Любовь и смерть боролись: 'О, Эльвира,
Моя Эльвира, я еще живу,
Я целовал тебя, я эту руку
Держу в своей... Виденье мертвеца.
Какой-то сон, несбыточная греза!
О, скольким я обязан смерти! Ты,
Конечно, знала, знали и другие,
Что я любил тебя... Любви не скрыть!
Мое смущенье, бледность, взгляд неровный -
Все выдавало тайну. Но молчал,
Молчал всю жизнь, и страсти затаенной
Я б не открыл... лишь смерть дала мне смелость!
Теперь умру счастливым. Мне не жаль,
Что на земле я жил, что видел солнце.
Я не напрасно жил: я целовал
Твои уста - и жизнь благословляю!
Две есть отрады тайных на земле:
Любовь и смерть; смерть ниспослали боги
Мне в юности, любовь дала покой.

- Ах, если б раз ответила любовью
Ты на мою упрямую любовь,
Я, может быть, ценил бы жизнь и юность,
И даже старость вынести сумел:
Меня со всем бы примирила память!
Я говорил бы: счастлив на земле
Я был - один, короткий день, но счастлив
Неизмеримо, полно, как никто!
Не суждено земле такого счастья...
Кто сильно любит, тот в любви лишен
Веселых дней. А из твоих объятий
Я кинулся бы в руки палача,
На истязанья, смерть, в костер горящий,
В стремительный, зияющий обрыв!

- Моя Эльвира, тот, кому с любовью
Ты улыбнешься, счастлив и велик.
Кто за тебя умрет, тот вечно счастлив!
Да, может быть блаженство на земле,
Оно не сон, не призрак недоступный.
Как думал я. Сегодня я смотрел
В твои глаза - и свой последний миг
Я радостно встречаю: нет мучений,
Нет казни той, из-за которой мог бы
Я позабыть или проклясть былое!'

'А ты живи счастливой и прекрасной,
Моя Эльвира. Так, как я, любить
Тебя никто не будет... Сколько раз
Консальво бедный плакал, призывая
Твою любовь! При имени Эльвиры
Сжималось сердце чутко, я бледнел,
Я твой порог переступал несмело;
Твой нежный голос, светлое лицо
Меня смущали... Перед грозной смертью
Я не дрожу, а как я трепетал
Перед тобой! Но голос мой слабеет;
Дыханья нет. Промчалась мимо жизнь!
И этот день темнеет... Дорогая,
Прощай навек! Тускнеет образ твой
В усталом сердце. Поздно. О, Эльвира,
Прости. Печаль, я знаю, тяжкий гнет,
Но ты вздохнешь над свежею могилой?..'

Умолк. Прервался слабый звук речей.
Угасла жизнь. И первый счастья день
Потух в очах, с вечернею зарею.

На замужество сестры моей Паолины

Мир безмятежный отческого дома
И юности пленительные грезы,
Которыми ты радуешь семью,
Ты, милая сестра, покинуть хочешь.
Так знай, что в свете суетном и шумном,
Куда тебя судьба твоя зовет,
Обречена ты скорбь и слезы встретит;
И если дашь сынов отчизне новых,
Страдальцев лишь толпу умножишь ты…
Но все же ты должна их дух питать
Рассказами о подвигах героев.
В печальные живешь ты времена,
И добродетель ждут судьбы гоненья;
Лишь мужеству победа суждена,
А слабых душ — один удел: паденье!

Те существа, которым жизнь ты дашь,
Должны несчастны быть, иль малодушны;
Так пусть они несчастны лучше будут.
Меж доблестью и счастьем на земле
Глубокая лежит давно уж бездна.
Увы! явились поздно в этот мир
Те, чья душа стремится жадно к свету;
И юность человечества прошла!
Но предоставь все это небу. Свято
В груди своей храни одну заботу,
Чтобы за счастьем рабски не гонялись
Сыны твои; что б не были они
Пустых надежд игрушкой, или страха:
И оценят потомки доблесть их.
В наш жалкий век насмешке иль презренью
Обречены великие сердца;
Героев поглотить должна могила,
Чтоб имя их толпа благословила!

Отчизна взор свой полный ожиданья
К вам устремляет, женщины. Когда
Луч ваших глаз нам в сердце проникает,
Не страшны меч и пламя нам. Герои
Склоняются пред вами добровольно,
И приговор ваш дорог мудрецу!
Под солнцем всюду ваша власть всесильна;
И потому я требую у вас
Отчета в ней. Ужель природу нашу
Изнежили и исказили вы?
Ужели вас должны мы упрекнуть
За наш позор, за эту слабость воли,
За то, что ум бездействием объят,
Что мужество гражданское погибло,
И царствуют лишь пошлость и разврат?

Стремленье в нас будить к делам великим
Любовь должна. При виде красоты
Родятся в нас возвышенные чувства
И мужество нам наполняет грудь.
Тот не любил, чье сердце не дрожало,
Объятое восторгом в грозный миг,
Когда пред ним боролися стихии,
Когда неслись гонимы ветром тучи
И на море вздымалися валы,
На высях гор качался лес дремучий
И расщеляла молния скалы!
К тем, кто служить отчизне не достоин,
Кто низких целей сделался рабом,
И кто бежит опасности, — презренье
Должны бы вы глубокое питать,
Коль мужество еще не разучились
Изнеженности вы предпочитать;
И женщину любить не может тот,
В чьем сердце трусость рабская живет.

Стыдитесь называться матерями
Лишенного отваги поколенья.
Детей своих к тернистому пути,
К невзгодам и трудам, что добродетель
Сопровождают здесь, приготовляйте;
А к благам тем, которых в наши дни
Так жаждут все, в них ненависть посейте.
Для дорогой отчизны вырастая,
Пускай они узнают, чем она
Одолжена делам их предков славных.
Так юноши спартанские росли,
Хранители эллинской древней славы,
Под веяньем преданий о героях
Покамест битвы час не наступал.
Невеста меч тогда вручала другу,
И если с поля битвы на щите
Он возвращался бледен, недвижим,
Она без слов склонялася над ним,
Своей косой лишь темной прикрывая,
В знак скорби, лик того, кто пал в бою
За родину свободную свою!

Виргиния, божественной красою
Блистала ты! Но Рима властелин
К тебе пылал напрасно грубой страстью;
Ты, гордого полна негодованья,
Отвергла нечестивый этот пыл.
Ты безмятежно, пышно расцветала;
И в дни, когда мечтанья золотые
Ласкают нас, в дни радужной весны
Тебе свой меч отец неумолимый
В грудь чистую, как лилия, вонзил.
И ты во мрак безропотно сошла.
Ты говорила: пусть скорей поблекнет
Краса моя, пусть ночь меня объемлет, —
Не разделю с тираном ложе я;
И если Риму смерть моя нужна,
Чтобы воскреснуть мог он к жизни новой,
Рази, отец, я умереть готова!

О, героиня! в дни твои ясней
Сияло солнце, чем сияет ныне;
Но все ж твой прах несчастную отчизну
Со скорбью и слезами примиряет.
Крик мести над гробницею твоей
Звучал из уст сынов восставших Рима,
И децемвир пал под мечами их.
Сердца зажгла отвагою свобода,
И римлян Марс к победам вновь повел,
И за страной страна им покорялась
От юга до полярных, вечных льдов.
О, если б женщин мужество опять
Могло твой дух — Италия — поднять!

Неотвязная мысль

Властительница сладостная дум,
До глубины пленившая мой ум;
Ужасный дар небес,
Но милый мне; подруга
Моих унылых дней -
Все та же мысль - я неразлучен с ней.

Кто не сказал о тайной
Твоей природе? Власти
Ее кто не узнал?
Но, всякий раз в плену у этой страсти,
О ней вещает нам людской язык -
И ново то, к чему давно привык.

Ты дух мой посетила,
Когда пришел твой срок,-
И стал он одинок!
Как блеском молний, мыслями другими
Лишь миг бываешь ты освещена;
Стоишь огромной башней
Ты над пустынной пашней
Моей души - одна.

Чем стали без тебя
Земные все дела
И вся земная жизнь в моих глазах!
Знакомцев праздный круг-
Лишь повод для досады.
Мне больше не мила
Тщета надежд на тщетные услады,
Коль их сравнить с той радостью небесной,
Что ты мне принесла!

Как от скалистых гор
Угрюмых Апеннин
К улыбкам вдалеке полей зеленых
Сейчас же странник обращает взор,
Так быстро я от света
Жестокого, сухого,
Как в плодоносный сад, к тебе иду,
Чтоб чувства расцветали в том саду.

Мне кажется почти невероятным,
Что без тебя я нес
Несчастной жизни, злого мира бремя
Столь долгое, столь тягостное время;
И не могу понять,
Как жил другим желаньем,
Несвойственным тебе, другим дыханьем.

С тех пор как я впервые
На опыте узнал, что значит жизнь,
Страх смерти грудь мою не сжал ни разу.
И то мне ныне кажется игрой,
Что славит неразумный мир порой,
Чего всегда трепещет и боится -

Последняя граница;
И коль опасность вижу я, в упор
Смеющийся в нее вперяю взор.
Я трусов презирал
И низкие отверженные души
Всегда. Теперь же тотчас уязвляет
Мне чувства каждый недостойный шаг
И тотчас подлости людской пример
В негодованье душу повергает.
Надменный этот век,
Который насыщается тщетой,
Враждебный доблести, болтун пустой,
Который пользы ищет, неразумный
(А что все больше бесполезна жизнь,
Того не видит он),
Меня он ниже, знаю. И смешон
Мне суд людей; и всяческую чернь,
Которая в незнанье презирать
Тебя готова, я готов попрать.

И разве первенства другие чувства
Тебе не отдают?
И разве вообще другому чувству
Средь смертных есть приют?
Гордыня, алчность, ненависть, презренье,
И честолюбье, и стремленье к власти -
Лишь суетные страсти
В сравнении с тобой. Лишь ты живешь
В сердцах. Лишь ты
Властителем пришло к нам непреклонным -
Назначено от вечности законом.

Оно дарует жизни смысл и ценность,
И человек с ним ко всему готов;
Единственное оправданье року,
Который на земле из всех плодов
Нам лишь страданье выбрал.
Того не знают низкие сердца,
Что лишь из-за него
Порой бывает жизнь милей конца.

Чтоб радости твои узнать, о мысль,
Достойная цена -
Изведать человеческие муки
И испытать сполна
Жизнь смертную; и вновь бы я вернулся
Постигшим беды все,
Точь-в-точь таким, как ныне,
Чтоб к цели вновь направиться твоей;
Хотя в песках, средь ядовитых змей,
Лишась последних сил,
В скитаньях по пустыне
Тебя я не достиг. Притом отвагу
Свою я не хочу причислить к благу.

О, что это за новая безмерность,
О, что это за мир, о, что за рай,
В который мощь твоих чудесных чар
Меня возносит, кажется! Где я
Блуждаю под иным, нездешним светом,
Где исчезает суть моя земная,
Действительность моя!
Наверно, таковы
Бессмертных сны. Увы, ты тоже сон,
Явь озаряя блеском красоты,
Мысль сладостная, ты -
Сон, явная мечта. Но существо
Твое - иное, чем у грез пустых,
В нем скрыто божество,
И потому жива ты и сильна,
И потому при встрече с явью ты
Оказываешься упорней тверди
Земной; ты ей равна,
Ты пропадаешь лишь на ложе смерти.

О мысль моя, конечно,
Ты оживляешь дни мои одна,
Любовь моя, ты страхи мне несешь;
В единый миг простимся мы со светом:
Я узнаю по явственным приметам,
Что ты мне в повелители дана.
Какую-нибудь сладостную ложь
Мне ослабляло истины виденье.
Но чем теперь ясней
Ты снова мне видна,
Тем больше наслажденье,
Тем большим я безумием дышу.
О райская краса!
Мне кажется, когда вокруг гляжу,
Что всякий лик прекрасный - словно образ
Обманный - подражает твоему.
Ты - всяческой мечты
Единственный источник,
Единственная правда красоты.

Ужель была не ты
Моих забот усердных высшим смыслом
С тех пор, как увидал тебя впервые?
И был ли день такой,
Чтоб я не думал о тебе? И часто ль
Твой властный образ снов моих бежал?
О ангела подобье,
Прекрасная, как сон,
В людских жилищах, сумрачных и тесных,

Иль в безграничности путей небесных,
К чему я устремлен
Сильнее, чем к очам твоим? Чего
Хочу в своей судьбе
Найти желанней мысли о тебе?

Ночная песнь пастуха, кочующего в Азии

Что делаешь на небе ты, Луна?
Безмолвная, ответь.
Восходишь вечером, бредешь одна,
Пустыни созерцая,- и заходишь.
Ужель ты не пресытилась опять
Извечною тропой
Идти и вновь долины узнавать
Все те же под собой?
Не так ли пастуха
Жизнь тянется, как эта?
Встает он с первым проблеском рассвета,
Скотину гонит, видит
Стада, ключи и травы;
Потом, устав, во тьме смыкает вежды,
И ни на что другое нет надежды.
Ужели не гнетет
Жизнь эта - пастуха,
А жизнь твоя - тебя? Куда стремится
Путь краткий мой и твой извечный ход?
Старик седой и слабый,
Босой, полуодетый,
С вязанкой дров тяжелой за спиной,
Под ветром, под дождем, в полдневный зной,
По кручам, по долинам,
По камню, по песку, через кусты,
По леденящему покрову снега
Бежит и задыхается от бега;
Пересекает и поток и топь;
Упав, встает; спешит все больше, больше,
Не смея отдохнуть;
В крови, изранен; наконец приходит.
Сюда его вели
Дорога и старанья:
Огромный, страшный перед ним обрыв.
Он низвергается, все вмиг забыв.
Гляди, Луна невиннейшая, вот
Как смертный человек внизу живет.

В мученьях он родится,
В самом рожденье - сразу смерть таится.
Боль и страданье - первое, что он
Испытывает. С самого начала
Отец и мать его хотят утешить
В том, что родился он;
Потом он вырастает -
Они его лелеют; и потом
Словами и делами много лет
Приятное ему стремятся сделать,
Смысл бытия открыв, утешив этим:
По отношенью к детям
Любовней долга нет.
Но для чего тогда рождать на свет
И для чего поддерживать жизнь в том,
Кто просит утешенья?
Коль жизнь людей несет несчастье им,
Зачем ее мы длим?
Светило целомудренное, вот
Как человек живет;
Но не из смертных ты,
И речь моя вотще к тебе плывет.

Но, странница извечная, одна,
Задумчивая, ты, быть может, знаешь,
Что есть земная жизнь,
Страданье наше, наши воздыханья;
И что есть смерть - что означает бледность
Последняя в лице
И гибель всей земли, исчезновенье
Привычного, возлюбленного круга.
Конечно, понимаешь
Ты суть вещей и что земле несет
Закат или восход,
Бег времени безмолвный, бесконечный.
И знаешь ты, какой своей любви
Весна улыбку дарит;
Кто зноя ждет и для кого зима
Что темная тюрьма.
Тебе открыты тысячи вещей,
От пастуха простого скрытых тайной.
Порой, когда гляжу я на тебя,
Как ты безмолвно светишь на равнину,
У горизонта слившуюся с небом,
Или бредешь со стадом,
Как я, дорогой длинной;
Когда гляжу, как небосвод обилен
Созвездьями, и мыслю:
Зачем такое множество светилен?
И беспредельность воздуха? и глубь
И ясность неба без конца? что значит
Огромная пустыня? что я сам? -
Так рассуждаю про себя: о зданье
Безмерном, горделивом
И о семье бесчисленной; потом
О стольких муках, о движеньях стольких
И на земле и в небе всяких тел -
Вращенью их отыщется ль предел?
Откуда двинулись - туда вернулись;
Разгадки не добиться,
Что пользы в том и где плоды. Но ты,
Ты знаешь все, бессмертная юница.
Мне ж - смысл один лишь ведом,
Что сей круговорот,
Что бренное мое существованье
Других, быть может, к благу и победам,
Меня же - лишь к несчастью приведет.

Ты счастливо, о дремлющее стадо,
Скрыт от тебя твой жалкий жребий. Как
Завидую тебе я!
Не потому лишь, что тебе не надо
Страдать; что все лишенья,
Страх, тяготы ты тотчас забываешь;
Но потому, что скуки отвращенья
К бегущим дням не знаешь никогда.
Ты на траве в тени -
Спокойно и довольно;
И большую часть года,
Не зная скуки, так проводишь ты.
Я ж на траву сажусь, укрытый тенью,
Но дух мой предается отвращенью,
Как бы ужален шпорой:
И мечется душа моя, которой
Покоя нет и места не найти.
А я ведь не желаю ничего,
И не было еще причин для слез.
Ты счастливо. Ответить на вопрос:
Чем счастливо и как? - мне не дано.
Я ж мало наслаждений знал еще,
О стадо, но не только это больно.
Когда б могло ты говорить, то я
Спросил бы лишь одно:
Скажи мне, почему
В благополучной праздности - довольство
Находят все наперечет,
А я - лишь отвращение и гнет.

Вот если б я в заоблачный полет
На крыльях мог умчаться,
Чтоб бездна звезд мне вся была видна,
Чтоб я, как гром, бродил в горах - я был бы
Счастливее, о сладостное стадо,
Счастливей, о безгрешная Луна!
Иль, может быть, не прав, когда гляжу я
На чью-то жизнь чужую;
Все так ли будет иль наоборот,
Родившимся - несчастья груз сполна
Их первый день несет.

Одинокая жизнь

Стуча в мое окошко, летний дождь
Под утро сон мой легкий прерывает.
Я слышу кур кудахтанье; они
Бьют крыльями, в курятник запертые.
Вот поселянин вышел за ворота,
И смотрит, не блеснет-ли солнца луч
Сквозь облака, плывущие по небу.
С постели встав, благословляю я
И свежесть утра раннего, и птичек
Проснувшихся на ветвях щебетанье,
И поля зеленеющего даль.
Я видел вас, я с давних пор вас знаю,
Ограды темных, душных городов,
Где ненависть гнездится и несчастье,
Где я томлюсь и должен умереть!
Вдали от вас хоть скудное участье,
Хоть каплю состраданья нахожу
В природе я, которая когда-то —
Давно! — была ко мне еще добрей.
Да! и она от удрученных горем,
От страждущих свой отвращает взор
И, полная презренья к мукам нашим,
Богине счастья служит, как раба!
Ни на земле, ни в небе утесненным
Защиты нет; их друг один — железо!

Как часто я, на береге высоком,
Над озером местечко отыскав,
Поросшее тенистыми кустами,
Сижу один, любуясь как блестит
В полдневный час в водах недвижных солнце:
Вокруг меня ни шелеста, ни звука,
Не колыхнет былинки ветерок,
Не прокричит в густой траве кузнечик,
Не шевельнет в ветвях крылами птичка,
И над цветком не прожужжит пчела.
Молчание объемлет этот берег.
Забывши мир и самого себя,
Сижу я долго, долго, недвижимый;
И кажется тогда мне, что уж жизни
Нет в членах успокоенных моих,
Что возвратить уж им нельзя движенья,
Что их покой и эта тишь — одна.

Любовь! любовь! далеко отлетела
От сердца ты, где некогда жила,
Которое тобой согрето было;
Житейских бурь холодная рука
Его коснулась раннею весною
И превратила в лед. Я помню время,
Как в душу мне впервые ты сошла!
Святые дни, им нет уже возврата!
Как юношу тогда пленяет жизнь:
Он видит рай в печальном этом мире
И, девственных исполненный надежд,
На дело жизни трудное спешит,
Как-бы на праздник шумный и веселый.
Едва лишь я успел тебя узнать,
Любовь, как жизнь моя была разбита,
И выпала на долю мне печаль!
Но все-ж порой, когда я на рассвете
Иль в час, как полдень кровли золотит,
Стыдливый образ девушки встречаю;
Или когда, блуждая ночью летней
По опустевшей улице, один,
Я голосок услышу поселянки,
Что распевает в комнате своей,
И ночь, как день, работе отдавая; —
И это сердце каменное вдруг
Забьется… но затем лишь, что-бы снова
Сейчас-же в сон обычный погрузиться;
Так стал мой дух движений нежных чужд!

О, месяц, чье отрадное сиянье
Защитой служит зайчику в кустах,
Его кружиться резво заставляя,
Так что, обманут ложными следами,
Охотник не найдет его жилища.
О, кроткий царь ночей, привет тебе!
Лучи твои враждебно проникают
В дремучий лес, в руины старых башен
И в дикое ущелие скалы,
Где притаясь, разбойник выжидает,
Что-б стук колес иль хлопанье бича
Послышалось вдали, иль показался
Бредущий по тропинке пешеход,
К которому, оружием звуча
И ярым криком воздух оглашая,
Он бросится — и, нож в него вонзив,
В пустыне труп его нагой оставит.
Враждебно ты ночному волоките
Над улицей сияешь городской,
Когда вдоль стен он крадется и робко
Выискивает места потемней,
Дрожа пред каждым стукнувшим окошком
И фонаря зажженного пугаясь.
Твои лучи враждебны только злу.
Но мне, в моем уединеньи, другом
Ты будешь, озаряя предо мной
Лишь даль полей, да цепь холмов цветущих.
Я также проклинал тебя когда-то,
Хотя и чуждый помыслов преступных
За то, что ты порою открывал
Присутствие мое людскому взору
И мне черты людские освещал;
Отныне-же любить тебя я стану.
Увижу-ли тебя меж туч плывущим,
Иль ясно ты, эфира властелин,
Смотреть на мир обильный скорбью будешь;
Меня еще не раз здесь встретишь ты,
Когда брожу я по лугам и рощам,
Или травой высокою закрыт,
Лежу довольный тем уже, что сила
В груди моей осталась хоть для вздохов!

Палинодия

Я заблуждался, добрый Джино; я
Давно и тяжко заблуждался. Жалкой
И суетной мне жизнь казалась, век же
Наш мнился мне особенно нелепым...
Невыносимой речь моя была
Ушам блаженных смертных, если можно
И следует звать человека смертным.
Но из благоухающего рая
Стал слышен изумленный, возмущенный
Смех племени иного. И они
Сказали, что, неловкий неудачник,
Неопытный в усладах, не способный
К веселью, я считаю жребий свой
Единственный - уделом всех, что все
Несчастны, точно я. И вот, средь дыма
Сигар, хрустения бисквитов, крика
Разносчиков напитков и сластей,
Средь движущихся чашек, среди ложек
Мелькающих блеснул моим глазам
Недолговечный свет газеты. Тотчас
Мне стало ясно общее довольство
И радость жизни смертного. Я понял
Смысл высший и значение земных
Вещей, узнал, что путь людей усеян
Цветами, что ничто не досаждает
Нам и ничто не огорчает нас
Здесь, на земле. Познал я также разум
И добродетель века моего,
Его науки и труды, его
Высокую ученость. Я увидел,
Как от Марокко до стены Китайской,
От Полюса до Нила, от Бостона
До Гоа все державы, королевства,
Все герцогства бегут не чуя ног
За счастьем и уже его схватили
За гриву дикую или за кончик
Хвоста. Все это видя, размышляя
И о себе, и о своей огромной
Ошибке давней, устыдился я.

Век золотой сейчас прядут, о Джино,
Трех парок веретена. Обещают
Его единодушно все газеты,
Везде, на разных языках. Любовь
Всеобщая, железные дороги,
Торговля, пар, холера, тиф прекрасно
Соединят различные народы
И климаты; никто не удивится,
Когда сосна иль дуб вдруг источат
Мед иль закружатся под звуки вальса.
Так возросла, а в будущем сильней
Мощь кубов перегонных возрастет,
Реторт, машин, пославших вызов небу,
Что внуки Сима, Хама и Яфета
Уже сейчас летают так свободно
И будут все свободнее летать.

Нет, желудей никто не будет есть,
Коль голод не понудит; но оружье
Не будет праздным. И земля с презреньем
И золото, и серебро отвергнет,
Прельстившись векселями. И, как прежде,
Счастливое людское племя будет
Кровь ближних проливать своих: Европа
И дальний брег Атлантики - приют
Цивилизации последний - будут
Являть собой кровавые поля
Сражений всякий раз, как роковая
Причина - в виде перца, иль корицы,
Иль сахарного тростника, иль вещи
Любой другой, стать золотом способной,-
Устроит столкновенье мирных толп,
И при любом общественном устройстве
Всегда пребудут истинная ценность
И добродетель, вера, справедливость
Общественным удачам чужды, вечно
Посрамлены, побеждены пребудут -
Уж такова природа их: всегда
На заднем плане прятаться. А наглость,
Посредственность, мошенничество будут
Господствовать, всплывая на поверхность.
Могущество и власть (сосредоточить
Или рассеять их) - всегда во зло
Владеющий распорядится ими,
Любое дав тому названье. Этот
Закон первейший выведен природой
И роком на алмазе, и его
Своими молниями не сотрут
Ни Вольта, ни Британия с ее
Машинами, ни Дэви, ни наш век,
Струящий Ганг из новых манифестов.
Вовеки добрым людям будет плохо,
А негодяям - хорошо; и будет
Мир ополчаться против благородных
Людей; вовеки клевета и зависть
Тиранить будут истинную честь.
И будет сильный слабыми питаться,
Голодный нищий будет у богатых
Слугою и работником; в любой
Общественной формации, везде -
Где полюс иль экватор - вечно будет
Так до поры, пока земли приюта
И света солнца люди не лишатся.
И зарождающийся золотой
Век должен на себе нести печать
Веков прошедших, потому что сотни
Начал враждебных, несогласий прячет
Сама природа общества людского,
И примирить их было не дано
Ни мощи человека, ни уму,
С тех пор как славный род наш появился
На свет; и будут перед ними так же
Бессильны все умы, все начинанья
И все газеты наших дней. А что
Касается важнейшего, то счастье
Живущих будет полным и доселе
Невиданным. Одежда - шерстяная
Иль шелковая - с каждым днем все мягче
И мягче будет. Сбросив мешковину,
Свое обветренное тело в хлопок
И фетр крестьяне облекут. И лучше
По качествам, изящнее на вид
Ковры и покрывала станут, стулья,
Столы, кровати, скамьи и диваны,
Своей недолговечной красотой
Людские радуя жилища. Кухню
Займет посуда небывалых форм.
Проезд, верней, полет Париж - Кале,
Оттуда - в Лондон, Лондон - Ливерпуль
Так будет скор, что нам и не представить;
А под широким ложем Темзы будет
Прорыт тоннель - проект бессмертный, дерзкий,
Волнующий умы уж столько лет.
Зажгутся фонари, но безопасность
Останется такою же, как нынче,
На улицах безлюдных и на главных
Проспектах городов больших. И эта
Блаженная судьба, и эта радость-
Дар неба поколениям грядущим.

Тот счастлив, кто, покуда я пишу,
Кричит в руках у бабки повивальной!
Они застанут долгожданный день,
Когда определит научный опыт -
И каждая малютка с молоком
Кормилицы узнает это,- сколько
Круп, мяса, соли поглощает город
За месяц; сколько умерших и сколько
Родившихся записывает старый
Священник; и когда газеты - жизнь
Вселенной и душа ее, источник
Единственный познанья всех эпох,-
Размножившись при помощи машин
Мильонным тиражом, собой покроют
Долины, горы и простор безбрежный
Морей, подобно стаям журавлиным,
Летящим над широкими полями.

Как мальчик, мастерящий со стараньем
Дворец, и храм, и башню из листочков
И щепок, завершив едва постройку,
Все тотчас рушит, потому что эти
Листочки, щепки для работы новой
Нужны, так и природа, доведя
До совершенства всякое свое,
Искусное подчас, сооруженье,
Вмиг начинает разрушать его,
Швыряя вкруг разрозненные части,
И тщетно было бы оберегать
Себя или другого от игры
Ужасной этой, смысл которой скрыт
От нас навеки; люди, изощряясь
На тысячи ладов, рукой умелой
Деянья доблестные совершают;
Но всяческим усильям вопреки
Жестокая природа, сей ребенок
Непобедимый, следует капризу
Любому своему и разрушенье
Все время чередует с созиданьем.
И сонм разнообразных, бесконечных,
Мучительных недугов и несчастий
Над смертным тяготеет, ждущим тупо
Неотвратимой гибели. Внутри,
Снаружи злая сила разрушенья
Настойчиво преследует его
И, будучи сама неутомимой,
Его терзает до поры, пока
Не упадет он бездыханный наземь,
Сраженный матерью своей жестокой.
А худшие несчастья человека,
О благородный друг мой,- смерть и старость,
Которые рождаются в тот миг,
Когда губами нежного соска,
Питающего жизнь, дитя коснется.
Мне кажется, что это изменить
Век девятнадцатый (и те, что следом
Идут) едва ли более способны,
Чем век десятый иль девятый. Если
Возможно именем своим назвать
Мне истину хоть иногда,- скажу,
Что человек несчастен был и будет
Во все века, и не из-за формаций
Общественных и установок, но
По непреодолимой сути жизни,
В согласье с мировым законом, общим
Земле и небу. Лучшие умы
Столетья моего нашли иное,
Почти что совершенное решенье:
Сил не имея сделать одного
Счастливым, им они пренебрегли
И стали счастия искать для всех;
И, обретя его легко, они
Хотят из множества несчастных, злых
Людей - довольный и счастливый сделать
Народ: и это чудо, до сих пор
Газетой, и журналом, и памфлетом
Не объясненное никак, приводит
В восторг цивилизованное стадо.
О, разум, о, умы, о, выше сил
Дар нынешнего века проницать!
Какой урок познанья, как обширны
Исследованья в областях высоких
И в областях интимных, нашим веком
Разведанные для веков грядущих,
О Джино! С верностью какой во прах
Он в обожанье падает пред теми,
Кого вчера осмеивал, а завтра
Растопчет, чтоб еще чрез день собрать
Осколки, окурив их фимиамом!
Какое уваженье и доверье
Должно внушать единодушье чувств
Столетья этого, вернее, года!
Как тщательно нам надобно следить,
Чтоб наша мысль ни в чем не отклонилась
От моды года этого, которой
Придет пора смениться через год!
Какой рывок свершила наша мысль
В самопознанье, если современность
Античности в пример готовы ставить!

Один твой друг, о досточтимый Джино,
Маэстро опытный стихосложенья,
Знаток наук, искусства критик тонкий,
Талант, да и мыслитель из таких,
Что были, есть и будут, мне сказал:
'Забудь о чувстве. Никому в наш век,
Который интерес нашел лишь в том,
Что обществу полезно, и который
Лишь экономикой серьезно занят,
До чувства нету дела. Так зачем
Исследовать сердца свои? Не надо
В себе самом искать для песен тему!
Пой о заботах века своего
И о надежде зрелой!' Наставленье,
Столь памятное мне! Я засмеялся,
Когда комичный чем-то голос этот
Сказал мне слово странное 'надежда'-
Похожее на звуки языка,
Забытого в младенчестве. Сейчас
Я возвращаюсь вспять, иду к былому
Иным путем - согласен я с сужденьем,
Что, если хочешь заслужить у века
Хвалу и славу - не противоречь
Ему, с ним не борись, а повинуйся,
Заискивая: так легко и просто
Окажешься средь звезд. И все же я,
Стремящийся со страстью к звездам, делать
Предметом песнопений нужды века
Не стану - ведь о них и так все больше
Заботятся заводы. Но сказать
Хочу я о надежде, той надежде,
Залог которой очевидный боги
Уже нам даровали: новым счастьем
Сияют губы юношей и щеки,
Покрытые густыми волосами.

Привет тебе, привет, о первый луч
Грядущего во славе века. Видишь,
Как радуются небо и земля,
Сверкают взоры женские, летает
По балам и пирам героев слава.
Расти, расти для родины, о племя
Могучее. В тени твоих бород
Италия заблещет и Европа
И наконец весь мир вздохнет спокойно,
И вы, смеясь, привет пошлете, дети,
Родителям колючим, и не бойтесь
Слегка при этом поцарапать щеки.
Ликуйте, милые потомки,- вам
Заветный уготован плод - о нем
Давно мечтали: суждено увидеть
Вам, как повсюду воцарится радость,
Как старость будет юности счастливей,
Как в локоны завьется борода,
Которая сейчас короче ногтя.

Покой после бури

Вот миновала буря;
Я слышу, как ликуют птицы; снова
Выходит курица во дворик, повторяя
Стишок свой. И небес
Голубизна над той горой на юге
Растет; все очищается в округе,
И светлой кажется река в долине.
В сердцах опять веселье; там и тут
Шум слышен снова; все
Взялись за прежний труд.
Ремесленник с работою в руках
У двери появляется - взглянуть
На небо; погодя
Выходит женщина с ведром к потоку
Недавнего дождя.
Торговец травами - переходя
С тропинки на соседнюю - опять,
Как прежде, принимается кричать.
Вернувшегося солнца луч принес
Холмам улыбку и усадьбам. Окна
И двери можно в доме распахнуть:
Я издали услышал
Звон бубенцов с дороги, скрип колес
Повозки, что опять пустилась в путь.
В сердцах веселье вновь.
В какое из мгновений

Бывает жизнь отрадней, вдохновенней?
Когда еще такая же любовь
К трудам своим людьми овладевает?
Толкает к новым? К прежним возвращает?
Когда еще их беды не тревожат?
Дитя боязни - радость;
Веселье тщетное -
Плод страха миновавшего, когда
Смерть угрожала тем,
Кому ужасна жизнь;
Когда, безмерно мучим,
Оборван, бледен, нем,
Перед препятствием могучим
Людской сдавался род
На милость молниям, ветрам и тучам.

О благосклонная природа, вот
Дары и наслажденья,
Что ты готовишь смертным,
Нам наслажденье нынче -
Преодолеть мученье;
Ты щедро сеешь муки, а страданье
Само восходит. Радость,
Из ужаса родившаяся чудом,-
Уже большая прибыль. Род людской,
Любезный тем, для коих смерти нет!
Ты счастлив даже лишку,
Коль дали передышку
Средь горя; и блажен,
Коль смерть тебя от всех врачует бед.

После грозы

Гроза прошла… По улице опять,
Кудахтая, расхаживают куры,
И в воздухе щебечет птичек хор…
Смотрите! там, на западе, в горах
Как просветлело все… Озарены
Луга сияньем солнца и, сверкая,
Бежит ручей извилистый в долине…
Движенье, шум повсюду… всем легко,
И все за труд поденный свой спешат
Приняться вновь, с душой повеселевшей:
Ремесленник в дверях своей лачужки
С работою уселся и поёт;
Несет ведро бабенка молодая,
Его водой наполнив дождевой;
Опять снует с своим обычным криком
По улице разносчик-зеленщик.
Вернулось солнце!… весело играет
На высотах и крышах луч его.
Все отворять спешат балконы, окна…
А с улиц шум несется… В отдаленьи
На стаде колокольчики звенят…
Вот стук колес: то продолжают путь
Приезжие, задержанные бурей…

Да! все сердца ликуют. И, скажите,
Была ль когда нам наша жизнь милей
И было ль нам дороже наше дело?
Кончали ль мы когда свой старый труд,
Брались ли мы за новый, так охотно?
И о нуждах, о горестях своих
Нам помышлять случалось ли так мало,
Как в этот миг? Увы! Веселье наше
Всегда — дитя страданья! И теперь
Проснулась в нас обманчивая радость,
Едва успел исчезнуть страх за жизнь,
Томящий нас тоской невыразимой,
Хотя бы жизнь была противна нам; —
Страх, что бледнеть и трепетать во мраке
Нас заставлял, покамест бури рев
И молний блеск нам гибельно грозили!

Как ты добра, как милостива ты,
Природа, к нам! Вот блага, вот дары,
Которыми людей ты наделяешь!
Освободясь от горести и бед,
Уж рады мы! Ты полной горстью сеешь
Страдания по нашему пути!
Нежданное, непрошеное горе
Приходит к нам… и если из него
Порой, каким-то чудом, вырастает
Ничтожнейшая радости былинка,
Нам кажется завидным наш удел!

Как божеству ты дорог человек,
Довольный тем, что отдохнуть от горя
На миг один дано тебе порой,
И счастливый вполне, когда всем мукам
Положит смерть желаемый конец!

Сон

То было ранним утром. Первый луч
Рассвета, сквозь затворенные ставни,
Пробился в спальню темную мою,
И в час, когда уже слабей и слаще
Смыкает сон ресницы нам, предстал
Передо мной, в лицо смотря мне кротко,
Знакомый образ той, что научила
Меня любить впервые и потом
Покинула измученного горем.

Не мертвою явилась мне она,
Но вид её был грустен, как у тех,
Которые несчастны… Тихо руку
Свою она ко лбу мне приложила
И молвила со вздохом: «жив-ли ты?
Хранишь-ли обо мне воспоминанье
В душе своей?» — Откуда, я ответил,
И как пришла ко мне ты, дорогая?
Как о тебе я плакал, и как плачу,
Я думал, что не можешь ты узнать
О том, и скорбь моя при этой мысли
Еще сильней и жгучей становилась.
Ужель меня опять покинешь ты?
Я этого страшусь. Но что-же было
С тобой, скажи. Все та-ли ты, что прежде,
И что тебе так удручает сердце? —

«Ты сном объят, произнесла она,
И мысль твоя помрачена забвеньем:
Я умерла. И год прошел с тех пор,
Как ты меня в последний раз увидел».
Мучительной, безмерною тоскою
Её слова наполнили мне грудь.
«Я умерла, она сказала дальше,
На утре дней, в расцвете полном сил,
Когда так жаждешь жить, — и не успела
Еще душа утратить веры в счастье.
Летами удрученный иль недугом
Взывает часто к смерти, чтоб она
Пришла его избавить от страданья;
Но юности так страшно умирать,
Так жаль надежд, могиле обреченных!
Зачем тому, кто жизни не изведал,
Сокрытое от нас природой знать?
И лучше преждевременного знанья,
Слепая скорбь». — Умолкни, дорогая,
Я возразил, умолкни! Сердце мне
Терзаешь ты печальной этой речью.
Так ты мертва, а я еще живу!
Так этой чистой, нежной красоты
Не пощадила смерть; и не коснулась
Моей презренной, грубой оболочки!
Как часто я ни думал, что лежишь
В могиле ты, что в жизни не встречаться
Уж больше нам; но все не верил я.
Что-ж это — смерть? На опыте изведать
Я мог-бы нынче, что зовем мы смертью,
И избежать преследований рока.
Я юн еще, но молодость моя
Проходит грустно, старости подобно,
Которой так боюсь я, хоть она
И не близка, и утро дней моих
Не многим отличается от ночи! —
Она опять: «Для горя и невзгод
Родились мы: бежало счастье нас,
И небеса над нами издевались».
Я продолжал: — Теперь, когда мой взор
Слезами застилается, и бледно
Лицо мое; когда тоской тяжелой
Я удручен при мысли, что навек
Покинула меня ты, дорогая, —
Скажи, молю: покамест ты жила,
Являлась-ли в душе твоей порою
Хоть тень любви, хоть искра состраданья
К несчастному, что так тебя любил?
То горем, то надеждою томимый,
Тогда я дни и ночи проводил;
Сомненья те гнетут меня поныне.
О! если жизнь печальную мою
Хотя единый раз ты пожалела,
Не скрой, молю! Пускай воспоминанье
О прошлых днях мне утешеньем служит,
Коль будущее отнято у нас! —
Она в ответ мне: «успокойся, бедный,
И верь, что никогда к твоей судьбе
При жизни не была я безучастна,
Как и теперь не безучастна к ней.
Ах! и сама ведь я страдала тоже;
Не упрекай несчастную меня!»
— Страданьем нашим, юностью погибшей,
Воскликнул я, и муками любви,
Которые испытываю я,
Утраченной надеждой заклинаю:
Дай прикоснуться мне к руке твоей! —
И подала она мне тихо руку,
Пока ее я крепко, крепко жал
И целовал, и обливал слезами,
А сердце билось, полное восторга,
И замирало слово на устах,
Очам моим внезапно день блеснул…
Она в лицо мне ласково взглянула
И молвила: «забыл ты, милый мой,
Что я уж красоты своей лишилась
Давно… и тщетно ты, объятый страстью,
Несчастный друг, трепещешь и горишь;
В последний раз прощай! Разлучены
С тобою мы навек душой и телом;
Ты для меня уж не живешь и больше
Не будешь жить. Обет, произнесенный
Тобой, судьба разорвала. Прощай!»

Отчаянья исполненный хотел
Я вскрикнуть; слезы подступали
К глазам моим, и судорожно я
Вскочил… но тут мои раскрылись веки,
И сон исчез; но предо мной она
Стояла все и, мне казалось, видел
Я в солнечных лучах её черты…

Суббота в деревне

Охапку трав на плечи взгромоздив,
Проходит девочка в лучах заката,
И несколько фиалок и гвоздик
В ее руке зажато,
Чтоб завтра, в праздник, в поясе их спрятать,
И в волосы воткнуть,
И грудь украсить, по обыкновенью.
Ступень одолевая за ступенью,
Старушка с прялкой ветхою своей
Спешит к соседкам, что уселись кругом,
Порассказать о лучших временах,
Когда она на праздник наряжалась
И шла плясать к подругам
Под вечер, в те прекраснейшие годы
Над старостью смеясь и над недугом.
Уже просторы воздуха темны,
Вновь небо сине, вновь ложатся тени
От кровель и холмов
Под бледным светом молодой луны.
И вот уже звонят -
И наступает праздник.
Как будто с этим звуком
Вновь в сердце сил излишек.
Веселый шум и гам
Несет гурьба мальчишек,
Мелькая тут и там
По площади селенья.
Меж тем, насвистывая, земледелец -
В мечтах о наступленье
Дня отдыха - за скудный стол садится.
Когда ж погаснут все огни вокруг
И смолкнет всякий звук,
Услышу я, как трудится столяр,
Он что-то пилит, молотком стучит,
Усердствует; он запер мастерскую
И засветил фонарь,
Чтоб кончить все к рассвету.
Вот этот день, желаннейший в седмице,-
Больших надежд и радостных причуд;
С собою завтра принесут
Часы тоску и грусть; и в мыслях каждый
К работе повседневной возвратится.
Неугомонный мальчик,
В своем цветенье юном
С днем, радости исполненным, ты схож.
Блестящим, чистым сплошь,
Грядущей жизни праздничным кануном.
Им наслаждайся нынче, мой проказник:
Ты чудом опьянен.
Теперь - молчок; пусть (хоть и медлит он)
Тебе не будет в тягость этот праздник.

История в фотографиях (437)

100

Мать знаменитой Умы Туpмaн, Нeнa фон Шлеебрюгге - американская фотомодель шведского происхождения, 1958 год. Линда Евангелиста, Синди Кроуфорд и Клаудия Шиффер, 1991 г....

История в фотографиях (436)

150

Бурлеск, Зорита, 1940 г. Бурлеск, Зорита, 1940 г. Визит королевы Елизаветы II в Австралию, 1954 год. Хелена Кристенсен, Наоми Кэмпбелл, Надя Ауэрманн, Карен Мюлдер и Кэрри Отис, показ Versace, 1995 го...

История в фотографиях (435)

155

Ракель Уэлч и Ринго Старр, 1969 год. Вайнона Райдер, 1980-е. Рекламный автомобиль «Ремонт обуви» в Сан-Франциско, штат Калифорния. 1922 год...

История в фотографиях (434)

233

Елена Мейхер в нижнем белье для журнала EGO, 2008 г. Джина Лоллобриджида в молодости. Мастерство изготовления головных уборов, которые носил Алессандро Фарнезе (Alessandro Farnese), наместник Нидерлан...

История в фотографиях (433)

239

Коронация королевы Елизаветы II, 1952 год. Закат на Марсе, 15 апреля 2015 года. Люси Лоулесс на съёмках сериала «Зена – королева воинов»...