Стояло детство и июльский чад,
Наверно, пятого-шестого, в жизни лета.
Круглел плодами придорожный сад,
И там, в саду...
топорщился, надетый
На кол,
огромный и муругий щен, -
Смертельный риктус, высохшие брыли...
Не то чтоб я,
постигла суть вещей,
Постигла то, что ангелы забыли
Меня,
одну,
что их в высотах нет.
Что не склонить главы христопоклонной,
Что навсегда мне быть наедине,
Лицом к лицу,
с язычеством исконным.
Сначала страх свивал меня в клубок
Пред вами, новоявленный, великий,
Природу коронующий, Белбог,
С мушиным роем на кровавом лике,
Что пищу дал для всех животных чрев,
И кажну тварь готов беречь и нежить,
Будь 'азм',
иль червь...
И тут из-за дерев
доверчивая высыпала
нежить,
И стало все понятно на земле:
Смертельность жизни, животворность праха.
И я ушла расти,
терпеть,
жалеть,
Без крестика нательного,
без страха,
И слушала, как шепоты летят,
Вдогонку мне: 'Нам ликованье давши,
Нама однех не кинеши,
дитя,
Дитя живое, роженое наше. '