Я помню каждое движенье
тех рук, что воду мне давали.

Где над лощиной Рио-Бланко
отроги Аконкагуа встали,
я подошла, я прикоснулась
к хлысту тяжелого каскада;
он мчался, шумный, пенногривый,
и, коченея, белый, падал.
Я прикоснулась ртом к кипенью
и обожглась, и, словно рана,
три дня кровоточил мой рот,
глотнув святой воды вулкана.

Недалеко от Митлы, в день
цикад, хожденья, суховея,
склонилась над колодцем я,
и поддержал меня индеец;
и голова моя, как плод,
была его рукой укрыта.
Одна вода поила нас,
в ней были наши лица слиты,
и молнией пришло сознанье:
мой род, он -- плоть от плоти Митлы.

На острове Пуэрто-Рико,
полна покоем, синевою,
у вольных волн лежу, а пальмы,
как матери, над головою;
и девочка орех разбила
прелестной маленькой рукою.
И пальмы-матери подарок,
как дочь, пила я, не дыша.
Нет, слаще ничего не знали
вовек ни тело, ни душа!

Мне в доме детства мать всегда
в кувшине воду приносила,
и от глотка и до глотка
с нее я взгляда не сводила.
Глаза я выше поднимала,
и отходил кувшин назад.
И до сих пор со мною жажда,
лощина, материнский взгляд.
Да, вечность в том, что мы такие,
какими раньше мы бывали.

Я помню каждое движенье
тех рук, что воду мне давали.