Нет, навсегда от этих пор
Ее любить я перестану,
Пленительный забуду взор,
Свои скрывать я слезы стану,
И заживлю сердечну рану
И буду ветрен, как она,
И отгоню мечты обмана,
Как грустное забвенье сна;
Какой любовник легковерный
Блаженство может ей вручить?
Своей улыбкой лицемерной
Она желает мир пленить:
Сегодня любит, изменяет,
А завтра - завтра любит вновь,
И простодушную любовь
Мою с презреньем отвергает,
Пускай у ней на сердце, сталь;
Пусть ей тягчить меня приятно
И растравлять мою печаль.
Умчатся годы невозвратно
И граций перелетный рой
Вспорхнет и навсегда увьется,
И младость с шумною семьей
Амуров легких унесется,
Тогда - тогда скажи: прости!
Любви, весельям и надежде;
Исчезнет радость; не найти
Толпы любовников, как прежде;
Тогда свободен буду я;
Тогда блаженство мне, друзья;
Она не будет мне опасна;
Пройду с улыбкой мимо ней
И, обратясь к толпе друзей,
Скажу: она была прекрасна!
Как счастье медленно приходит,
Как скоро прочь от нас летит!
Блажен, за ним кто не бежит,
Но сам в себе его находит!
В печальной юности моей
Я был счастлив — одну минуту,
За то, увы! и горесть люту
Терпел от рока и людей!
Обман надежды нам приятен,
Приятен нам хоть и на час!
Блажен, кому надежды глас
В самом несчастьи сердцу внятен!
Но прочь уже теперь бежит
Мечта, что прежде сердцу льстила;
Надежда сердцу изменила
И вздох за нею вслед летит!
Хочу я часто заблуждаться,
Забыть неверную... но нет!
Несносной правды вижу свет,
И должно мне с мечтой расстаться!
На свете всё я потерял,
Цвет юности моей увял:
Любовь, что счастьем мне мечталась,
Любовь одна во мне осталась!
О ты, смущённая присутствием моим,
Спокойся: я бегу в пределы отдаленны!
Пусть избранный тобой вкушает дни блаженны,
Пока судьбой храним.
Но, ах! Не мысли ты, чтоб новые восторги
И спутник счастливый твоих весенних дней
Изгладили меня из памяти твоей!..
О нет! Есть суд небес и справедливы боги!
Душевны радости, делимые со мной,
Воспоминания протекших упований
И сладкие часы забвенья и мечтаний,
И я, я сам явлюсь тревожить твой покой!
Но уж не в виде том, как в дни мои счастливы,
Когда — смущённый, торопливый —
Я плакал без укор, без гнева угрожал
И за вину твою — любовник боязливый —
Себе у ног твоих прощения искал!
Нет, нет! Явлюсь опять, но как посланник мщенья,
Но как каратель преступленья,
Свиреп, неумолим везде перед тобой:
И среди общества блистательного круга,
И средь семьи твоей, где ты цветёшь душой,
В уединении, в объятиях супруга,
Везде, везде в твоих очах
Грозящим призраком, с упрёком на устах!
Но нет!.. О, гнев меня к упрёкам не принудит:
Чья мёртвая душа тобой оживлена,
Тот благости твои век, век не позабудет!
Его богам молитва лишь одна:
Да будет счастлива она!..
Но вряд ли счастие твоим уделом будет!
В стране роскошной, благодатной,
Где Евротейский древний ток
Среди долины ароматной
Катится светел и широк,
Вдоль брега Леда молодая,
Еще не мысля, но мечтая,
Стопами тихими брела.
Уж близок полдень; небо знойно;
Кругом все пусто, все спокойно;
Река прохладна и светла;
Брега стрегут кусты густые...
Покровы пали на цветы,
И Леды прелести нагие
Прозрачной влагой приняты.
Легко возлегшая на волны,
Легко скользит по ним она;
Роскошно пенясь, перси полны,
Лобзает жадная волна.
Но зашумел тростник прибрежный,
И лебедь стройный, белоснежный
Из-за него явился ей.
Сначала он, чуть зримый оком,
Блуждает в оплыве широком
Кругом возлюбленной своей;
В пучине часто исчезает,
Но, сокрываяся от глаз,
Из вод глубоких выплывает
Все ближе к милой каждый раз.
И вот плывет он рядом с нею.
Ей смелость лебедя мила,
Рукою нежною своею
Его осанистую шею
Младая дева обняла;
Он жмется к деве, он украдкой
Ей перси нежные клюет;
Он в песне радостной и сладкой
Как бы красы ее поет,
Как бы поет живую негу!
Меж тем влечет ее ко брегу,
Выходит на берег она;
Устав, в тени густого древа,
На мураву ложится дева,
Но длань главою склонена.
Меж тем не дремлет лебедь страстный:
Он на коленях у прекрасной
Нашел убежище свое;
Он сладкозвучно воздыхает,
Он влажным клевом вопрошает
Уста невинные ее...
В изнемогающую деву
Огонь желания проник:
Уста раскрылись; томно клеву
Уже ответствует язык;
Уж на глаза с живым томленьем
Набросив пышные власы,
Она нечаянным движеньем
Раскрыла все свои красы...
Приют свой прежний покидает
Тогда нескромный лебедь мой;
Он томно шею обнимает
Вкруг шеи девы молодой;
Его напрасно отклоняет
Она дрожащею рукой:
Он завладел -
Затрепетал крылами он, -
И вырывается у Леды
И девства крик и неги стон.
Она придёт! к её устам
Прижмусь устами я моими;
Приют укромный будет нам
Под сими вязами густыми!
Волненьем страстным я томим;
Но близ любезной укротим
Желаний пылких нетерпенье:
Мы ими счастию вредим
И сокращаем наслажденье.
(из 3 песни поэмы «Иснель и Аслега»)
Сижу на берегу потока,
Бор дремлет в сумраке; всё спит вокруг, а я
Сижу на берегу — и мыслию далёко,
Там, там… где жизнь моя!..
И меч в руке моей мутит струи потока.
Сижу на берегу потока,
Снедаем ревностью, задумчив, молчалив...
Не торжествуй ещё, о ты, любимец рока!
Ты счастлив — но я жив...
И меч в руке моей мутит струи потока.
Сижу на берегу потока...
Вздохнёшь ли ты о нём, о друг, неверный друг...
И точно ль он любим? — ах, эта мысль жестока!..
Кипит отмщеньем дух,
И меч в руке моей мутит струи потока.
Посмотрите! в двадцать лет
Бледность щёки покрывает;
С утром вянет жизни цвет;
Парка дни мои считает,
И отсрочки не даёт.
Что же медлить! Ведь Зевеса
Плач и стон не укротит.
Смерти мрачной занавеса
Упадёт — и я забыт! —
Я забыт... но из могилы,
Если можно воскресать,
Я не стану, друг мой милый,
Как мертвец тебя пугать.
В час полуночных явлений
Я не стану в виде тени
То внезапу, то тишком,
С воплем в твой являться дом.
Нет, по смерти, невидимкой
Буду вкруг тебя летать;
На груди твоей под дымкой
Тайны прелести лобзать;
Стану всюду развевать
Лёгким уст прикосновеньем,
Как зефира дуновеньем,
От каштановых волос
Тонкий запах свежих роз.
Если лилия листами
Ко груди твоей прильнёт;
Если яркими лучами
В камельке огонь блеснёт;
Если пламень потаенной
По ланитам пробежал;
Если пояс сокровенной
Развязался и упал —
Улыбнися, друг бесценной,
Это я! — Когда же ты,
Сном закрыв прелестны очи,
Обнажишь во мраке ночи
Роз и лилий красоты,
Я вздохну... и глас мой томной,
Арфы голосу подобной,
Тихо в воздухе умрёт.
Если ж лёгкими крилами
Сон глаза твои сомкнёт,
Я невидимо с мечтами
Стану плавать над тобой.
Сон твой, Хлоя, будет долог...
Но когда блеснёт сквозь полог
Луч денницы золотой,
Ты проснёшься... о блаженство!
Я увижу совершенство...
Тайны прелести красот,
Где сам пламенный Эрот,
Оттенил рукой своею
Розой девственну лилею;
Всё опять в моих глазах!
Все покровы исчезают;
Час блаженнейший!.. Но, ах!
Мёртвые не воскресают.
Когда б с сих пор мы убегали
В любви, о друг мой, от людей,
Когда бы даже дни не знали
О сладких таинствах ночей!
С сих пор пусть из груди твоей
Малейший вздох не вылетает;
Меня увидя, не красней,
Пускай любовь себя скрывает;
Пускай небесный голос твой
В слух боле не влетает мой,
Пусть взор о неге позабудет
И мысль рассеянее будет.
Но ах, красавица моя!
На что я дал сии советы?
Вперед раскаиваюсь я;
Мне дороги любви приметы:
Я в них все счастье нахожу.
Нет! не старайся притворяться,
Все ложь, я сам себе скажу -
Но все нельзя мне не бояться.
Эпизод из поэмы 'Переодевания Венеры'
Все на праздник Эригоны
Жрицы Вакховы текли;
Ветры с шумом разнесли
Громкий вой их, плеск и стоны.
В чаще дикой и глухой
Нимфа юная отстала;
Я за ней — она бежала
Легче серны молодой.
Эвры волосы взвевали,
Перевитые плющом;
Нагло ризы поднимали
И свивали их клубком.
Стройный стан, кругом обвитый
Хмеля жёлтого венцом,
И пылающи ланиты
Розы ярким багрецом,
И уста, в которых тает
Пурпуровый виноград —
Всё в неистовой прельщает!
В сердце льёт огонь и яд!
Я за ней… она бежала
Легче серны молодой;
Я настиг — она упала!
И тимпан под головой!
Жрицы Вакховы промчались
С громким воплем мимо нас;
И по роще раздавались
Эвоэ! и неги глас!
Песнь первая
Автор сей поэмы - Дух святой.
Приход христианских богов на небеса.
Юпитер успокаивает гнев языческих богов.
Обед, данный ими в честь новых собратьев.
Неосторожность девы Марии и дерзость Аполлона.
О братие! Однажды над Писаньем
Я в набожном раздумье пребывал
Сон пролетал, сопутствуем Молчаньем
В тиши ночной, и маки рассевал.
Но яркий свет внезапно озаряет
Всю комнату... Я трепетом объят.
Неведомый струится аромат
И дивный глас в сознанье проникает.
Мне слышится божественный глагол...
Гляжу: вдруг белый голубь прилетает
И плавно опускается на стол
Сиянием и гласом тем смущенный,
Я ниц упал, коленопреклоненный.
Зачем, господь, меня ты посетил?'
Хочу, чтоб ты в стихах благочестивых
Воспел триумф над сонмом нечестивых
И веру всем французам возвратил'.
О господи! Для подвига такого
Не лучше ли найти певца другого?
Ведь у меня - познаний лишь верхи.
Я набожен, но дел твоих не знаю.
К тому ж, забыв про давние грехи,
Оставил я и прозу, и стихи'.
Не бойся! Я бессильным помогаю,
Я исцеляю немощи души.
Садись за стол, внимай мне и пиши!'
Я стал писать. А вы теперь читайте,
За вольности, однако, не браня:
Они мне чужды; в них - вы это знайте! -
Повинен тот, кто вдохновил меня
Не автор я, меня не осуждайте!
Благословясь, о братие, начнем!
Итак, справлял Юпитер день рожденья.
Толпой явились боги на прием,
Приветствия полны благоговенья,
Поднесены дары... За этим вслед
Всех пригласил Юпитер на обед.
Легка, вкусна божественная пища:
Проворный Эвр в небесные жилища
Им приносил куренья с алтарей;
Амброзию на блюдах подавали,
Нектар в златые кубки наливали
(Залог бессмертия-напиток сей).
В разгаре пир... Внезапно прилетает
Встревоженный Юпитера орел
И новости дурные сообщает:
Всю эту ночь на страже я провел,
И увидал: часть неба захватила
Пришельцев многочисленная рать.
Они бледны, длинноволосы, хилы:
Их - тысячи... Лежит на них печать
Смиренности, поста и воздержанья.
Крестом сложив ладони на груди,
Они идут вперед без колебанья.
Владыка мой, сюда их скоро жди!'
Звучит приказ: Меркурий быстроногий,
Лети, узнай, кто это, да не трусь!'
Рекла Минерва, полная тревоги:
Быть может, новоявленные боги?'
Ты думаешь?' - Я этого боюсь.
Над нами люди начали смеяться,
Сатиры стали дерзкие писать.
Дряхлеем мы и, следует признаться,
Свое влиянье начали терять
Боюсь Христа'. - Бояться нет резона
Сын голубя, бродяга и аскет,
Распятый на кресте во время оно,
И это - бог?' - А почему б и нет?'
Не бог, а шут!' - Смешон его завет,
Но по-сердцу он людям легковерным,
Что неразумьем славятся безмерным.
Тиранов он поддерживает гнет,
Рабу велит: чти свято господина!
Политикой искусной Константина
Поддержан он, и горе всех нас ждет!'
Когда имеешь крылышек две пары,
Летаешь быстро... Вот уже назад
Спешит Меркурий. Озабочен взгляд,
Плохих известий ждет Юпитер старый
Да, новые к нам божества идут'.
Возможно ли?' - Да, это вправду боги
Они скучны, напыщенны, убоги
И неумны; но римляне их чтут,
А нас уже не будут больше славить.
Уже указ мне дали прочитать;
Там Константина подпись и печать.
Велит он нам - могу я вас поздравить -
Христа с семьей любить и уважать,
И половину неба им отдать,
Другую же пока себе оставить'.
Едва Меркурий кончил свой рассказ,
Со всех сторон послышалось: Бандиты!'
Убейте их!' - Что нужно им от нас?'
Юпитер встал, спокойный, но сердитый.
Два раза он нахмурил грозно бровь...
Тотчас Олимп заколебался вновь
И, побледнев, буяны замолчали.
У смельчаков застыла в жилах кровь,
От ужаса коленки задрожали.
Юпитер им с улыбкою сказал:
Как видите, еще не отобрал
Христос мое могущество былое,
И молнии родит мое чело.
Умерьте гнев! Вам не грозит плохое:
Я властвую, соперникам назло.
Здесь никого нельзя сравнить с Минервой
По мудрости; пусть выскажется первой'.
В ответ она: Воздвигнув лжебогов,
Их низвергают люди очень скоро.
И мой совет поэтому таков:
Пустите их на небеса без спора.
Ведь он сейчас лишь укрепит их власть, -
Ей все равно придется скоро пасть.
Презрение уместнее, чем ссора'.
И повелел Юпитер, чтоб в раю
Пришельцам впредь помехи не чинились,
Чтоб боги христиан расположились
И скинию поставили свою.
Заметил Феб: Коль достоверны слухи -
Соперники у нас - слабее мухи,
Но им везет: они теперь в чести.
Знакомство с ними следует свести.
По-моему, желательно проведать
Повадки их, обычаи, и нрав,
И слабости... Ну, разве я не прав?
Давайте, пригласим их пообедать.
Смеетесь вы? Смеяться вам не след.
Пошлем гонца, пусть просит на обед.
Ведь выскочки обидчивы к тому же...
Олимпом мы владеем искони,
А потому - как бы не вышло хуже -
Пусть в гости к нам пожалуют они'.
Юпитер этой речью успокоен,
И смысл ее лукавый им усвоен.
Кивнул он в знак согласья головой.
Он не любил Христа с его семьей,
Но боги любопытны, как мы сами...
Он дал распоряженье, и тотчас
Стрелой гонец помчался за гостями,
Которые явились через час.
Как сосчитать гостей? Их было трое
В одном лице, или, наоборот,
Один в трех лицах. Поняли? Ну вот:
То был старик с длиннейшей бородою,
Благообразный видом и лицом.
На облаке сидевший босиком;
Он выглядел довольно заурядно,
Но у него сиял над головой
Лучистый круг. Хитон его нарядный
Был из тафты небесно-голубой.
У плеч сбиралась в складки эта тога
И ниспадала, облекая стан,
До самых пят. А на плече у бога,
Лучистым нимбом тоже осиян,
С осанкою довольно величавой,
Сидел красивый белый голубок,
А на коленях христианский бог
Держал ягненка. Чистенький, кудрявый,
Был этот агнец хрупок, тонконог
И с розовою ленточкой на шее;
Над мордочкой - сиянья ореол...
Так, триедин, бог в гости к ним пришел.
Мария сзади семенит, краснея,
Застенчиво потупив робкий взгляд.
Смотрели боги, путь освобождая...
Явился также ангелов отряд,
Но у ворот остался, поджидая.
С коротеньким приветствием к гостям,
Учтив, но сух, Юпитер обратился.
Старик хотел ему ответить сам,
Но, речь начав, довольно скоро сбился.
Тогда он улыбнулся, поклонился
И сел за стол. Ягненок, боязлив,
Проблеял что-то; голубь, клюв раскрыв,
Язычникам псалом петь начинает,
Которого никто не понимает:
Там аллегорий, мистики полно...
Понять язык еврейский мудрено.
На голубя все смотрят с удивленьем,
Переглянулись; слышен шепоток.
Кой у кого срывается смешок,
А кое-кто прищурился с презреньем.
Но Дух святой был все-таки умен;
Смущается и замолкает он.
Тут раздались рукоплесканья в зале.
Прекрасный стиль! Цветистый, пышный слог!'
Да он - поэт, крылатый этот бог!
Таких стихов еще мы не слыхали!'
Хотя насмешку голубь понимал,
Но зависти ее он приписал,
И злобу скрыл обидчивый оратор:
Он был самолюбив, как литератор.
Гостям весьма понравилась еда.
Их аппетит удвоило, конечно,
То, что они постятся чуть не вечно
И яств таких не ели никогда.
С улыбкою прислуживая, Геба
Амброзию разносит вместо хлеба,
Затем нектар в бокалах подает.
Наш Бог-отец охотно ест и пьет.
Смущен Христос, сидящий против Феба:
Хороший тон есть много не велит.
Бормочет он: Благодарю, я сыт!'
А голубок, нахохлившись сердито,
Едва клюет, стараясь показать,
Что у него совсем нет аппетита
И что обед могли б получше дать.
Богини же Венера и Юнона
(Особенно спесивая персона),
Едва взглянув с усмешкой ледяной
На выскочек, между собой шептались,
Небрежно к ним поворотясь спиной,
Исподтишка над Девою смеялись.
Ее смущенный вид, пожалуй, мог
Дать к этому достаточный предлог.
Так росшую в глуши отроковицу
Привозят вдруг в блестящую столицу.
Вот в Тиволи она на бал пришла...
Ни у кого стройнее нету стана!
Она свежа как персик, и румяна,
Застенчива, прелестна и мила,
И все ее с восторгом окружают...
Но вот на бал франтихи приезжают,
Презрительно прищурившись, глядят,
Скрыв горькую досаду, и твердят:
Что за манеры! Никакого лоска!
А пошлый вид! А глупая прическа!'
Соперницы такие ж словеса
И в Тиволи небесном изрекали;
Но, вопреки суровой их морали,
Столь черные и влажные глаза
С ресницами столь длинными, густыми,
Красивы, и гордиться можно ими.
А розовые губки, хоть молчат,
Красноречиво счастие сулят.
А перси-то! Упруги и округлы,
И вишнями увенчаны, и смуглы...
Еврейке ли они принадлежат,
Иль христианке - разница какая
Для тех, кто тонет в неге, их лаская?
И шепчут все друг другу: А малютку
За красоту нельзя не похвалить.
Как улучить удобную минутку
И новую богиню соблазнить?
Пусть Аполлон за ней поволочится:
На это он, наверно, согласится'.
Но занят был в то время Аполлон:
Дабы развлечь гостей высоких, он
Пел арию в сопровожденье хора.
А вслед за тем явились: Терпсихора,
Три грации, Психея, Купидон,
И был балет поставлен в заключенье.
Мария, не скрывая восхищенье,
Внимательно на зрелище глядит,
В ладоши бьет, с восторгом говорит:
По-моему, они танцуют дивно!'
Хотя была и скромной, и наивной,
Заметила в конце концов она,
Что красота ее оценена
И Аполлону нравится немало.
Успехами весьма ободрена,
Она на комплименты отвечала.
Понадобилось выйти ей; куда -
Читатель угадает без труда.
Ведет ее проворная Ирида
В покои, где живет сама Киприда.
Вдруг - с умыслом, нечаянно ли - дверь
Захлопнулась; одна она теперь.
Глядит она направо и налево:
Так вот каков красавицы приют!
Стоит, любуясь, несколько минут...
Что до сих пор видала наша Дева?
Лишь мастерскую мужа своего,
Да жалкий хлев, где в ночь под Рождество
Младенца родила (хоть не от мужа).
Робка, еще немного неуклюжа,
Решается по комнатам пустым
Она пройтись; толкнула дверь, и сразу
Увидела агатовую вазу,
Овальную, с узором золотым.
Полюбовалась хрупкою вещицей,
Потом, сказав: Ой, как бы не разбить!'
Спешит ее на место положить.
Затем проходит длинной вереницей
Гостиных и салонов, пышных зал
Со множеством диванов и зеркал,
Где вкус царит, отнюдь не симметрия.
Немало безделушек и цветов,
И скляночек для амбры и духов
Там видит восхищенная Мария.
Повсюду бродит любопытный взгляд...
Ах! Вот Киприды щегольской наряд,
Сандалии, а также покрывало,
Венок из роз и пояс дорогой,
А для прически - обруч золотой...
Какой убор! - Мария прошептала. -
Наверное, он очень мне пойдет.
Нельзя ль его примерить на минутку?
Ведь я переоденусь только в шутку!
Никто сюда, надеюсь, не войдет'.
Нелегкое, однако, это дело!
Мария наряжаться не умела,
Но все же облачилась кое-как
(Прилаживать нет времени к тому же)
И вопрошает зеркало: Вот так?'
Ей зеркало: Венеры ты не хуже'.
Она собой любуется опять
И говорит: А ведь могли б Амуры
Принять меня за собственную мать'.
И в тот же миг, румяны, белокуры,
Влетают легкокрылые Амуры.
О мамочка, поведай нам секрет,
Как хорошеть? Тебя прелестней нет!'
От радости Мария покраснела,
Но все-таки собою овладела
И улыбнулась. Вот Амур один
Ей благовоньем руки поливает,
Другой их полотенцем вытирает;
Они кидают розы и жасмин
И пляшут вкруг Марии шаловливо
Под возгласы: О, как она красива!'
Хвалы, как сильнодействующий яд,
Ей с непривычки голову вскружили.
Она вокруг кидает томный взгляд.
Вот ряд картин... На них изобразили
Венера, Адониса твоего,
Любви победоносной торжество.
Исполненные неги, те картины
Смутили Деву, и не без причины.
Как запылал румянец на щеках!
Воскликнула она тихонько: Ах!'
Но вот она в другой покой попала
И пышное там ложе увидала,
А перед ним - пурпуровый ковер.
Она могла б присесть - она ложится...
И снова полный любопытства взор
Вокруг себя обводит и дивится:
Умножили стократно зеркала
Ее красы; им нет теперь числа.
Она смеется, руки простирает,
Как для объятий, и слегка вздыхает:
О дорогой Панфер, любимый мой!
Какая жалость: нет тебя со мной...
Одета столь прельстительно и мило,
Наверно, я б тебя обворожила'.
Вдруг входят... Небо! Это Аполлон.
Она вскочить в смущении стремится,
Ее опять усаживает он.
Куда же вы, Идалии царица? -
Ей говорит, целуя руки, бог. -
Как вы прекрасны! Я у ваших ног'.
Ах, полноте! Зовут меня Марией,
А не Венерой; шуточки такие
Оставьте, ax!' - Не отпущу я вас.
Пленительней Венеры вы сейчас!
Не видывал я красоты подобной'.
Я закричу!' - Кричать вам неудобно.
Ведь ежели на крики и войдут -
Языческий наряд ваш засмеют,
А кое-кто разгневается, право.
Посетовать, немного слез пролить
И, покраснев, стыдливо уступить -
Вот лучший выход, рассуждая здраво'.
Что возразить на хитрые слова?
Потупив взор, Мария, чуть жива,
Противится, хоть бесполезно это.
Вот дерзкий рот красавца Мусагета
К коралловым устам ее приник,
Ее груди коснулся баловник,
На ложе (все напрасны возраженья)
Настойчиво и ласково толкнув.
Она уже не борется, вздохнув,
И шепчет лишь: Какое приключенье!'
Хоть Аполлон был на руку и скор,
И видел, что довольно слаб отпор,
Но все-таки скандала устрашился.
Пожертвовав восторгами, он встал,
Власы свои пригладил и спустился
С рассеянно-спокойным видом в зал,
Где музыка и танцы Терпсихоры
Всех зрителей приковывали взоры.
Мария вся как маков цвет горит,
Вернулась лишь в последние минуты
И голубок, от ревности надутый,
С гримасою папаше говорит
(Тот слушает и смотрит равнодушно):
Чего нам ждать? Окончилась игра.
Звонить к вечерне, кажется, пора.
Идем домой! Здесь, право, очень скучно'
Ну что ж, идем!' - ответил Бог-отец
За ним Христос: Идемте, наконец!'
И маменьке кивает на ворота.
Ей уходить, однако, неохота.
Все тут казалось новым - и банкет,
И пение, и виденный балет.
Любезности немало ей польстили
И вкус ее чувствительный пленили.
Конечно, дерзостью возмущена,
К злопамятству не склонная, она
К языческим богам благоволила,
А музыкой была восхищена.
Но Бог-отец заметил ей уныло:
Дитя мое! Возможно, я не прав,
Но голос Аполлона так слащав!
Мелодия была мне непонятна.
Мне пенье лишь церковное приятно.
Ну, а стихи находит Дух святой
Прескверными; все это - вздор пустой'.
Они весьма посредственны, признаться! -
Заметил голубь. - Мало ярких слов.
Не понимаю, чем тут восхищаться?
Ливанских кедров нету, а у львов
Все зубы целы, и на небосводе
Луна не пляшет с солнцем в хороводе'
Порядком утомил меня балет, -
Сказал Христос, перебирая четки. -
Их менуэт скучнее той чечетки,
Что танцевали в Кане... Разве нет?'
И Троица, язычников ругая,
Вернулась в рай, по облакам шагая.
Советских актёров часто ставят в пример как образец духовной силы, национальной гордости и внутренней красоты. Они стали символами эпохи, носителями культуры и нравственности. Но, как известно, за кул...
Актеры — люди творческие, но кто бы мог подумать, что некоторые из них скрывают прекрасный голос. В эпоху раннего Голливуда актеров с музыкальными способностями было немало — это считалось скорее норм...
Неузнаваемая Ким Кардашьян в объективе фотографа Маркуса Клинко, 2009 год. Памела Андерсон в самой первой съёмке для журнала «Playboy», 1990. На фото голливудская актриса Dorothy Lamour и шимпанзе Джи...
Расскажем, как сложилась судьба актеров, которые начинали сниматься еще в детстве.
Остаться на вершине в Голливуде удаётся не каждому, особенно если путь начался в детстве. Одни актёры теряются из-за...
Два года назад отечественное телевидение столкнулось с беспрецедентной кадровой тектоникой — целая группа ярких и узнаваемых ведущих стремительно исчезла с экранов федеральных каналов. Эти лица долгие...
Кира Найтли на страницах журнала к выходу фильма «Пиджак», 2005. Следы динозавра, раскопанные в русле реки Палакси. Техас. США. 1952г. Самая большая женщина рядом с самым маленьким мужчиной, 1922 год....
