Открытое небо ночное…
Луна в безмятежном покое
Молчанье вокруг сторожит…
Все тихо и ясно,
Покойно-согласно…
В озерах вода не дрожит…
И только росинка
Порою с тростинки
На воду со звоном падет,
Но тишины не спугнет…
Мы руки сплели. В безмятежных глазах
Твоих тишина без предела.
В глубоком покое застыло все тело…
Ни тени сомнений… Ни горе, ни страх
Тебя не тревожат…
Любовь наша то же
Усталым ребенком уснула в сердцах.
Тают в тумане комья земли.
Медленно тают сквозные осины.
Осень. Узлы ручейков из-под тины
С кружевом пены, — всё тает вдали.
Хрупкие зовы — усталые звоны,
Ослабевающе тая, плывут.
Тая куда-то бредут и бредут
Нищие… песни их — жуткие стоны.
Вёсел хромающих взмахи… Одна,
Плавно и грузно, унылая птица,
Черным комком поднимаясь, кружится
В серое небо, где вянет луна.
В столовой, где сквозь дым ряды окороков,
Колбасы бурые, и медные селедки,
И гроздья рябчиков, и гроздья индюков,
И жирных каплунов чудовищные четки,
Алея, с черного свисают потолка.
А на столе, дымясь, лежат жаркого горы
И кровь и сок текут из каждого куска, -
Сгрудились, чавкая и грохоча, обжоры:
Дюссар, и Бракенбург, и Тенирс, и Крассбек,
И сам пьянчуга Стен сошлись крикливым клиром,
Жилеты расстегнув, сияя глянцем век;
Рты хохотом полны, полны желудки жиром.
Подруги их, кругля свою тугую грудь
Под снежной белизной холщового корсажа,
Вина им тонкого спешат в стакан плеснуть, -
И золотых лучей в вине змеится пряжа,
На животы кастрюль огня кидая вязь.
Царицы-женщины на всех пирах блистали,
Где их любовники, ругнуться не боясь,
Как сброд на сходбищах в былые дни, гуляли.
С висками потными, с тяжелым языком,
Икотой жирною сопровождая песни,
Мужчины ссорились и тяжким кулаком
Старались недруга ударить полновесней.
А женщины, цветя румянцем на щеках,
Напевы звонкие с глотками чередуя,
Плясали бешено, - стекло тряслось в пазах, -
Телами грузными сшибались, поцелуя
Дарили влажный жар, как предвещанье ласк,
И падали в поту, полны изнеможенья.
Из оловянных блюд, что издавали лязг,
Когда их ставили, клубились испаренья;
Подливка жирная дымилась, и в соку
Кусками плавало чуть розовое сало,
Будя в наевшихся голодную тоску.
На кухне второпях струя воды смывала
Остатки пиршества с опустошенных блюд.
Соль искрится. Блестят тарелки расписные.
Набиты поставцы и кладовые. Ждут, -
Касаясь котелков, где булькают жаркие, -
Цедилки, дуршлаки, шпигалки, ендовы,
Кувшины, ситечки, баклаги, сковородки.
Два глиняных божка, две пьяных головы,
Показывая пуп, к стаканам клонят глотки, -
И всюду, на любом рельефе, здесь и там, -
На петлях и крюках, на бронзовой оковке
Комодов, на пестах, на кубках, по стенам,
Сквозь дыры мелкие на черпаке шумовки,
Везде - смягчением и суетой луча
Мерцают искорки, дробятся капли света,
Которым зев печи, - где, жарясь и скворча,
Тройная цепь цыплят на алый вертел вздета, -
Обрызгивает пир, веселый и хмельной,
Кермессы царственной тяжелое убранство.
Днем, ночью, от зари и до зари другой,
Они, те мастера, живут во власти пьянства:
И шутка жирная вполне уместна там,
И пенится она, тяжка и непристойна,
Корсаж распахнутый подставив всем глазам,
Тряся от хохота шарами груди дойной.
Вот Тенирс, как колпак, корзину нацепил,
Колотит Бракенбург по крышке оловянной,
Другие по котлам стучат что стало сил,
А прочие кричат и пляшут неустанно
Меж тех, кто спит уже с ногами на скамье.
Кто старше - до еды всех молодых жаднее,
Всех крепче головой и яростней в питье.
Одни остатки пьют, вытягивая шеи,
Носы их лоснятся, блуждая в недрах блюд;
Другие с хохотом в рожки и дудки дуют,
Когда порой смычки и струны устают, -
И звуки хриплые по комнате бушуют.
Блюют в углах. Уже гурьба грудных детей
Ревет, прося еды, исходит криком жадным,
И матери, блестя росою меж грудей,
Их кормят, бережно прижав к соскам громадным.
По горло сыты все - от малых до больших;
Пес обжирается направо, кот налево...
Неистовство страстей, бесстыдных и нагих,
Разгул безумный тел, пир живота и зева!
И здесь же мастера, пьянчуги, едоки,
Насквозь правдивые и чуждые жеманства,
Крепили весело фламандские станки,
Творя Прекрасное от пьянства и до пьянства.
Со взглядом взгляд скрестился чудно
Не в первый раз,
Чтоб на дорогах жизни трудной
Здесь пара глаз любила пару глаз…
Свой свет рассеяв на откосах,
Заря на травах и на росах
Светло легла, —
Из-за редеющих туманов
Над мхом, лучами рдяно канув,
Горят два ясные крыла.
Светлы ее простой улыбкой,
Пруды качелят рябью зыбкой.
И изумрудный воздух тает
Дрожаньем сладким…
Прозрачность из садов сметает
Печальный пепел, сумерек остатки.
Непрерывный снег кружит —
Шерсть ленивая летит
Пустырями, — жалкий вид:
Холод страсти, жар обид.
Миг за мигом, однозвучно,
Монотонно и докучно
Он кружит, кружит, кружит
Над домами, вдоль межи,
Над сараями, оградой, —
Белой стелется громадой
На обломанных кустах,
На кладбищенских крестах.
Словно фартук непогоды
Ветром бешеным развязан —
Фартук боли и невзгоды
Пал лохмотьями по вязам.
Стылый иней — над костями:
Обнищавшими садами.
Над душой погасшей — жалость,
Снег и смертная усталость…
Скрыты в снег прозрачный, скучный
Души вянут однозвучно.
Снег тяжелый, крупный, жесткий
Реет, кружит, сыплет блестки,
Укрывая перекрестки,
Осыпая — словно солью —
Ветки голые берез,
В небо кинутые болью:
Труден путь их сквозь мороз.
И неверные маячут,
Возникая наудачу,
Крылья мельниц позабытых,
Белым мохом сплошь закрытых, —
Словно борются нещадно
С ветром буйным, злым и жадным.
Белый снег летит и вьется
Над печальною землей,
Заполняя стылый воздух
Монотонно-тусклой мглой.
Он вблизи и вдалеке
По засохлым ломким травам
Пораскинул мерзлый саван,
Реет в каждом уголке
Этот снег смертельно-скучный
Бесконечный и беззвучный,
В рваном платье жалкий нищий
…Целый Мир теперь — кладбище.
Я — полусмутное виденье
В ночи угрюмой.
А ты — без сна, с тяжелой думой,
В тоске, в томленьи…
В твоей бессоннице упорной
Я — призрак черный;
Я — та, чьи взгляды
Тебе теперь навеять рады
Воспоминанья
О скитаньи.
Как это давно и далёко-далёко—
Пески прибережий и вечер над морем высокий!
Тогда я звала тебя в светлые дали,
Где юности зовы о жизни кричали.
Тогда я была как на празднике звуки.
Ты помнишь мои озаренные руки,
Срывавшие пояс у ветра?.. На юге с тобою
Была я в портах отдаленных
Над тихой зеркальной водою.
С тобою была я над морем
В вечерний серебряный час
Над золототканным прибоем, -
Отважный
Следил очарованновлажный
Ты блеск моих сказочных глаз.
Богиней я была
И носом корабля, —
С тобой плыла
Я кормчим у руля, —
И на груди моей блистала
Твоя мечта — она пылала.
Корабль безумье бури гнало.
А нынче, приучен
К бессоннице злой и упорной,
Сидишь ты измученный
Скукою вздорной.
И я наклоняюсь виденьем
Угрюмым
К томленьям
Твоим и безрадостным думам.
С тобой бывала я на сумрачных вокзалах,
Где на столбах железных и усталых
Шары огней — сигналы странствий алых.
Воспоминанья гаваней и отдаленных стран,
Отплытий неожиданных в безвестность и туман,
Скачки мостов изогнуто грохочущих в простор
Над зеркалами водными и над пролетом гор,
Глаза углей пылающих и блики от огня
На стенках у котлов, все это — я, и я.
А волосы мои? — Задумчивые дымы
На дальнем зареве, слепые пилигримы.
А помнишь крик свистка пронзительно-ночной?
О, этот крик! — И он был тоже мой.
А помнишь города, что в сумрачной печали
Свои дома до облаков вздымали,
Где тучи мрачные на горизонт убогий
Торжественно брели трагической дорогой,
Где солнце, ржавое, закатывалось в бездны,
Где холод пылью мелкой и железной
Как будто сыпался мучительно и долго —
Там, далеко… над Одером… над Волгой,
В туманах рыжих, в дали жесткой,
Где запах нефти и известки
Спирает горла переулков
У фабрик гулких?..
А помнишь города из копоти и сажи
На Севере — угрюмые пейзажи,
Где памятники — грузны, неуклюжи, —
Возносят в небо обветшалой стужи
Сквозь изгородь дождей и непомерной скуки
Свои веками скопленные муки?
А этот кран в базальтовом порту,
Что гору груза зацепив клещами
Из-за канатов на мосту,
Ее качал задумчиво над нами?
О, как давно, в минувшем плавании,
Две наши грезы в дальной гавани!
А вот еще припомни: беспечальное
Большое озеро, такое дальное;
И барки светлые на нем в ветрах из меда,
Как птицы белые поутру паруса
Хлыстами тонкими вонзались в ясность свода,
Крестом чертили небеса;
А вкруг, сквозь одичалые просторы,
Высокий свет струясь лился на горы,
И далеко на горизонтном скате
Он ровным был и белым словно скатерть;
Размеренно на водную поверхность,
Сребристым звоном напоив окрестность,
За каплей капля капала сердито
На зеркало воды из тяжкого гранита;
То озеро не знало страстной бури,
Недвижное оно молилося лазури,
Где призмы солнца, тихие полудни
В краю красы, светились изумрудней.
Как это всё давно — в глубокой тишине
Два наших голоса в мечтательной стране!
И наконец: в желанном бездорожьи
Далеких Индий Снов, среди лесов и гор,
Где каждый ствол, в лиановый убор
Закутанный, молитвой был и ложью.
Где хрупкие дома и бледные лампады
Мерцали вечером скитальцам бесприютным,
Где девушки в шелках сидеть у входа рады
На легендарных львах — коврах уютных;
Они истории любви там вышивали
На пяльцах из нефрита, аметиста
Руками тонкими—принцессы иль артиста —
И в красоту блистанья дней вплетали;
Те махаоны, птицы, светляки —
Лучи к лучам и ткалось и светлело
В извивах крыльев, в нежных сгибах тела
Как ласточек парения легки.
Принцесса медленно бродила по заливу,
Белели лебеди, а там — чета влюбленных,
Взаимными признаньями смущенные,
Красиво
Ловили золото, что спало на луне.
И вот, в настороженной тишине
Работа брошена. И рады взгляды
В эмалевом дому немного отдохнуть
На пляске баядерок. И лампады
Голубоватый свет
Для всех, кто в дальний путь
Пустился, льют, — и ласка, и привет.
Воспоминания, из серебра и злата,
В далеком там, в законченном когда-то.
А нынче, вечером угрюмым,
И сожаления и думы
В тебе нежданно разбудили,
В порыве скуки, злое пламя —
Твою потерянную память.
И голоса тоски завыли
— Меланхоличные олени —
И полон поздних сожалений,
Угрюмой думы властелин
И молчаливый и согнутый
В недвижном кресле, ты, один,
Прядешь ленивые минуты.
Я — вестница, я — отблески привета
Случайностей, нежданностей…
О, как ты их любил,
Когда — отважный, полный сил —
Ты плыл на край безвестный света!
Прекрасен сад, расцветший огоньками
Снегов вечерних, — словно зеркала
Раскинулись кругом... Над нами
И в нас застылость та ж легла.
Великой тишиной прозрачно-белой
Небесный веет мрамор. Вот идут
Деревья стройными рядами, — и несмело
За ними тени блеклые бредут.
Затихло все. Ни шопота, ни вздоха.
Завесы холода огромные легли
Над серебром болот. И видны издалека
Кресты дорог в лучащейся пыли.
Живая жизнь горит на дальних звездах.
Как сталь, тускнеет иней голубой,
И металлически просвечивает воздух
Под бледно-медной матовой луной.
О, в этот дивный час ночной
Мерцающе лучится бесконечность
Глазами звезд, идущих в млечный путь!
Молчи, — и о земном забудь!..
Смотри: чиста и недвижима Вечность.
Как плоть влагалища или разбухших десен,
Цветений брачных лепестки —
Подвижны, гибки и легки —
Шевелятся от ветра в осень,
И набухают, и гниют.
И ветер гонит их на пруд.
И кажется, что то — обломки
Разбитых мертвенных сердец.
И кажется, что это — ломкие
Кусочки жизни наконец.
И кажется, что сгустки крови
Волна перекачнувшись ловит.
Но очевидно: перемены
Не нарушают их эмблемы.
Цветенья брачные, мясистые цветки
И мягкие как десны лепестки
Качает ветер жалобный, — плывут
В осенний пруд,
Роняют и теряют
В туманной дали,
Как капли крови,
Свои печали
Былой любови.
Фильтрует нежно тени вечер
Сквозь изгороди и кусты.
Бесцветны воды и пусты.
А там, далече,
Солнце красным криком
Спускаясь тонет
В едва колеблемом затоне
Диском великим.
И вот идет огромная луна.
Осенняя плотнеет тишина.
И, словно груши слез, букеты крови,
Воспоминанья бледные любови
На белом от луны пруду
Качаются… разорваны… в бреду.
Черная жаба на белой земле
Следит неутомно за мной во мгле
Глазами огромней ее головы.
Жабьи глаза обокрали меня,
Когда на закате печального дня
В дали я глянула сверху травы…
Брат мой? — Лгунишка какой-то — мой брат.
Скалит он зубы, в зубах же — мука,
Сложены накрест нога и рука,
Вертятся, кружатся в жуткий закат.
Ветер летит,
Ветер вертит
Старую мельницу давних обид.
Этот вот? Этот — двоюродный брат,
Жадно глотает вино
И Солнце пьянеет, — в окно
Хлещет багровый закат.
Я замечала: он спит в погребу
С трупом в гробу.
Для ребятишек — запас:
Стертый голыш, камешок;
А для копеек — у нас
Вшивый мешок.
Мы, сумасшедшие, в дряхлой усадьбе
На свадьбе;
И лунные полосы светят в тоске
Трем сумасшедшим на стылом песке.
О, сломайте им лапы, перебейте хребты!
Крыс травите, травите упорно…
Зерна черной пшеницы
Рассыпьте им — зерна
Средь вечерней, немой темноты.
Помню: сердце когда-то разбилось.
… Помню: женщина вдруг появилась —
Собрала осколки… склеила —
Черным крысам его подарила.
О, сломайте им лапы, перебейте хребты!
Я их вижу у печки;
— Как на гипсах чернильные пятна —
Они смерть разгрызают невнятно.
О, сломайте им лапы, перебейте хребты!
Пара этих упорных
Крыс, мучительно-черных,
Пролезает в закрытую дверцу —
Я их вижу воочью —
Ночью
Они разрывают мое обнаженное сердце.
О, сломайте им лапы, перебейте хребты!
В голове моей мертвой и нищей,
В царстве мрачной Деметры,
Пролетают соленые ветры —
Крысы там основали жилище.
О, сломайте им лапы, перебейте хребты!
Никому ничего неизвестно:
Где добро и где зло — все равно нам.
…Только крысы… их много… им тесно…
О, скажите: — по сумрачным склонам
Вечеровой немой темноты
Вы рассыпите ль черные зерна
Злой пшеницы, сломав им хребты?…
Приятный труд. Полуоткрыто
Окно, — зеленой тенью скрыто.
И на бумагу огневой
Ложится солнце полосой;
Его мятежной тишины
Теперь полны
И сад и дом покойный мой.
В цветеньи клонятся цветы.
Среди ветвей блестят плоды.
Поет снигирь. Свистят дрозды…
Стихи мои текут, просты,
Свободны, искренни, легки.
О, золотистый светлый стих,
Как ярко-ало в этот миг
Твои сверкают лепестки!
В саду, задумчива, одна
Тихонько бродишь ты, мой друг,
Не нарушая мой досуг, —
Привычке этой ты верна.
Моя душа теперь горит:
В ней песня зреет и звенит.
Листья осенние, цвета дрожжей и печали,
Полем, безрадостным полем летят из-за дали…
Листья осенние скорби моей, моей боли
В сердце летят неустанно, покорные горестной доле.
Назад и вперед… назад и вперед…
Ветер свистит, ветер ревет,
Тучи он рвет —
Тучи, летящие пеплом.
— Старое солнце ослепло.
— В сердце Ноябрь настает.
Ивы пониклые смотрятся в лужи.
Черная птица в тумане летит.
В мёртвенной стуже
Стон бесконечный звучит.
— В сердце Ноябрь настает.
О, эти листья увядающие,
В туман и холод отлетающие
Под звон дождя непрерываемый…
…И плач и стон неумолкаемый
В моей душе однообразно
Звенящий жалобой бессвязной!..
Не так живы глаза, — в них не прежняя сила…
На чело нашей светлой любви
Время руки свои положило.
И июльский наш сад стал нежней и бледней, —
В нем цветы и кусты
Уж роняют листы
На тускнеющий пруд, на пустыни аллей.
И порой само солнце тусклей, —
Словно строгая тень вкруг лучей…
Но упрямицы розы цветут,
Непокорные бегу их дней…
И над жизнью твоей и моей
Миновавшие годы встают,
И сплетают венец…
В глубине ненасытных сердец
Наше счастье в июле полней…
Близок вечер: есть тайный намек.
О, пора пополуденных грез,
Оплетенная дремою роз, —
Под румянцем лица, в глубине, холодок!..
Сколько лет?.. Много лет протекло,
Все былое с собой увлекло…
Ну, так что ж… Мы как прежде вдвоем,
И любовь наша та же в сердцах.
Что нам горе, печали и страх!
Наша любовь, осиянная,
Шелком и золотом тканная...
Домик веселый, мой друг ты...
Садик. И зелень. И фрукты.
Яблони... Ветер, вздыхающий
Вешними белыми снами,
Кроет скамью лепестками.
Голубь-дикарь, рассекающий
Тишь деревенского неба,
В поисках зернышка хлеба.
Словно с неба лучистые
Поцелуи упали, —
Два прудка, золотистые
Меж цветов засверкали...
Наша любовь осиянно-лучистая,
Грезами тканная, нежная, чистая...
Наша да будет любовь источником всякого знанья.
Связано все нераздельно единой пылающей мыслью:
И набухание почки, цветенье цветка и увялость,
В выси кружащейся тающей птицы сверканья,
И наполняющий ужасом душу порывистый ветер,
Зло разоряющий гнезда на мшистой покатости крыши,
Бабочка, пьющая сердце цветка, и дрожанье
Трепетных листьев его от ласкающей боли,
Каждая грусть от потери и каждой надежды порывы…
Пусть охлаждает рассудок снегом спокойным и терпким
Эти стремления, сказкою вздорною их называя,
Что нам за дело!.. Ведь мы не хотим доказательств.
Знаменьям верим и добрым и ложным, и злым и правдивым.
Счастливы будем мы нашим ребяческим знаньем,
Только его неизбежным и верным считая.
Пусть мудрецы нас, замкнувшихся в круге, оставят!
В зимнее небо, равнины скрывая,
Тень поднимает огромные стены, —
Строит гробницу… Все те же, без смены,
Старые звезды железно сверкают.
Мир этот медный — тревоги, обидой —
Жадно сжимает, как камни сурово,
Тусклые камни, что для молодого
Станут народа воинственным идолом.
Воздух застылый строенья кусает.
Ужас глубокий молчаньем воздетый…
Тихо… Лишь колокол, ночью одетый,
Время размерным ударом ломает.
Шмелем тяжелым трагический молот -
Мерных двенадцать в печали звучали:
Вечности знаки — как глыбы упали
На город.
Вам, к небу грузному подъятые, громады
Отчаяний, утешных этих зим
И белый холод и — пощады!.. О, пощады!.. —
Туман на руки лиственниц как дым.
Вечерний снег, великое молчанье.
Надменность камня, голоса гранита
И битва сумерек, — здесь старый гром смежил
Эпохи давние, — и солнца свет сердито
Язвит и дразнит вас, напомнив мятежи.
Вечерний снег, великое молчанье.
О, хватит с вас минувших дней и муки,
Чтобы замкнуться в символ роковой,
Трагические скалы, — немы, глухи,
В недвижности застыньте вековой!
Вечерний снег, великое молчанье!
Усните вы, бессонные на звездах,
Вот саван инея для вас — он бел и тих, —
Мерцающих ночей сквозящий воздух
И вот зима… вам, скалы мук людских!
Северный ветер напрасно стучится в окно, —
В комнате пусто, и заперты ставни,
В ней — полумрак тишины.
Давно,
С начала войны,
Я не живу здесь...
Но ветер, друг давний,
Мне шепчет о мертвых, я внемлю, —
О жертвах войны, потрясающей землю.
О, битвы без счета, — свершения Рока!
Над водным простором, высоко-высоко,
По верхнему морю плывут цеппелины,
Забыв про покой и затишье равнины.
В огне беспримерных сражений горят
Митава и Вильна, Кирхгольм, Якобштадт,
И те, чьих имен мне безвестны созвучья!
О, битвы в траншеях! О, битвы над тучей!
Безумие страха встает, разрастается,
В долинах, вдоль рек, по лесам разливается,
Кровавое, мрачное ввысь по горам поднимается.
С начала войны
В комнате пусто, — там мрак тишины
Я не живу больше в ней...
… Где вы, друзья миновавших и радостных дней?
Не здесь ли, лишь месяц назад,
Мы собирались беспечно
Для мирной беседы о вечно-
Прекрасном искусстве… Лишь месяц назад
Друг мой, на стол опираясь рукою,
Здесь спорил со мною…
Вот старое кресло стоит у постели,
В нем сиживал тот, кто меня утешал,
Когда мои мысли и нервы болели,
Когда на постели без сил я лежал.
Где же они?
Одиночество как-то больней
В эти тяжелые дни…
Где же они,
Где же друзья миновавших и радостных дней?
В эти тяжелые дни только один
Друг мой со мною: камин.
Я у камина сижу,
Речи с огнем завожу.
…И словно угли, в немой тишине,
Мысли то вспыхнут, то гаснут во мне.
Луны мороза по гротам ночной позолоты —
Лезвием сталь, серебро и железные гвозди.
Твой, о безмолвная ночь, этот колющий воздух
Дикой причудой меня замыкающий в гроты.
Вот мое сердце — кинжалам твоей тишины,
Вот моя воля — для саванов в тихом гробу.
Ясная чуждая полночь, мой факел задут.
Копьям твоим мои лучшие грезы даны.
В далях твоих отгорают огни моих глаз,
Брошены руки в объятье — в руках пустота,
Окоченелая полночь, тиха ты, пуста,
Как и души утомленной печальный рассказ.
Взгляд твой застылый недвижен, недвижен и слеп;
Жуткой тревогой отчаянья злого томя,
Взгляд твой фиксирует долго упрямо меня.
Строит зима ледяной опрозраченный склеп.
Кончено все… И усилья напрасны!.. Морозы
Мир пронизали, сковали они бесконечность.
Полночь спокойная, мертвая — ясная вечность —
Что ж, заморозь в моем сердце все муки, все слезы!
Мое былое — жестокость мысли,
Безумство крови, когтей и крика, —
Крутясь уроды клубком там висли.
И рот кривился от боли дикой.
Мое былое… до первой встречи
С тобой, чьи тихи и добры речи.
Из вечной дали ты здесь: легко мне…
Мое былое… его не помню…
В тебе открыл я мое святое,
Что спало в сердце в немом покое.
И в нашей жажде воспоминаний
Ловлю я эхо былых свиданий.
И если плачут глаза безвестно
О чем, как дети, — так, без причины,
Мы, значит, были когда-то вместе.
Одни стремленья, одни кручины.
И не случайно и не нарочно
В бескрайном «где-то» связали прочно
Душа с душою.
О, если б взгляд мой тогда был светел,
Там, за пределом, тебя б я встретил,
И был с тобою!
Советских актёров часто ставят в пример как образец духовной силы, национальной гордости и внутренней красоты. Они стали символами эпохи, носителями культуры и нравственности. Но, как известно, за кул...
Актеры — люди творческие, но кто бы мог подумать, что некоторые из них скрывают прекрасный голос. В эпоху раннего Голливуда актеров с музыкальными способностями было немало — это считалось скорее норм...
Неузнаваемая Ким Кардашьян в объективе фотографа Маркуса Клинко, 2009 год. Памела Андерсон в самой первой съёмке для журнала «Playboy», 1990. На фото голливудская актриса Dorothy Lamour и шимпанзе Джи...
Расскажем, как сложилась судьба актеров, которые начинали сниматься еще в детстве.
Остаться на вершине в Голливуде удаётся не каждому, особенно если путь начался в детстве. Одни актёры теряются из-за...
Два года назад отечественное телевидение столкнулось с беспрецедентной кадровой тектоникой — целая группа ярких и узнаваемых ведущих стремительно исчезла с экранов федеральных каналов. Эти лица долгие...
Кира Найтли на страницах журнала к выходу фильма «Пиджак», 2005. Следы динозавра, раскопанные в русле реки Палакси. Техас. США. 1952г. Самая большая женщина рядом с самым маленьким мужчиной, 1922 год....
