Дышала степь и горячо, и сухо.
Шмелев сказал:
'Я не вернусь в отряд.
Я больше не желаю,
Я - не сука,
Которую пинает каждый гнус...'

И на глазах у нас переоделся:
Ремень солдатский - на ремень гражданский,
Вонючие большие сапоги - на башмаки,
подаренные кем-то
И грубую стройбатовскую робу -
на синюю рубашку и штаны.

Переоделся,
Сплюнул на прощанье
И повернулся,
И побрел по полю,
Которому, казалось,
Нет конца.
Будь проклято безоблачное небо!

И рыжая резвящаяся лошадь,
И птица,
Пролетающая косо,
И паутинок медленный полет
Внушали мысли об освобожденьи,
О бегстве...
И Шмелев услышал этот
Идущий из глубин природы зов.

Он брел по полю.
- Надо задержать!..
- Иначе дело пахнет керосином!..
- Иначе дело пахнет трибуналом!..
- Шмелев, постой!..
- Шмелев, вернись назад!..

Но он уже бежал.
И мы по полю
Пошли с какой-то странной прямотою
И внутренней опаскою слепцов.

Мы шли ловить
Прыщавого подростка
В рубашке синей
И в чужих штанах.

Мы шли ловить
Большого человека,
Который наши тайные мученья
И нашу человеческую трусость
Перечеркнул попыткою побега.

И мы ловили родственную душу,
Не понимая этого еще,
И не Шмелева,
А себя ловили -
Рабы всепобеждающей казармы,
А он бежал
И плакал,
И бежал...

Мы беглеца поймать бы не сумели,
Но та лошадка,
Что его дразнила
Свободою своей издалека,
Любезно предоставила и спину,
И ноги,
И ефрейтор мускулистый
Погоню продолжал на четырех!

Какая лошадь
И какое счастье,
И похвала от командира части!..
И был беглец настигнут
И доставлен
В комендатуру,
Где перекусил
Себе зубами
Вены за запястье...