Как фрейлейн Берте летом
Завидовали все!
Шел разговор при этом
Не о ее красе.
Таких же три урода,
Как и она сама,-
Есть на уродов мода!-
От Берты без ума.
Ответ был ею точный
Дан каждому из них:
'Ты, верю, фронт Восточный
Прославишь, мой... жених!'
В 'грабьармии' все трое,
Разбойный пыл их лют.
Невесте три 'героя'
Подарки с фронта шлют.
Соседкам был понятен
Ее святой экстаз:
Подарков вид приятен.
На них кровавых пятен
Не видел Бертин глаз.
'Шаль!- Берта отмечала,-
Ботинки! Мой размер!'
И в письмах отвечала:
'Спасибо! Данке зер!'
Наставит междометий
(Разжегся аппетит!).
Один, другой и третий
Ей нравится бандит.
У Берты блеск во взоре.
Дела-то каковы!
Она получит вскоре
Подарки... из Москвы!
'Москву - о чем тут речь-то?
Возьмем в неделю, в две!'
Но приключилось нечто
На подступах к Москве.
Москва - на том же месте,
Фашисты - не на том!
'Трех женихов невесте'
Из-под Москвы известье
Пришло, смутив весь дом.
Ах, не увидит Берта
Уже счастливых дней:
Три траурных конверта
Лежали перед ней!
Дили-бом!.. Дили-бом!..
Стоит церковь - божий дом,
А в том доме - паучок,
Паучок-крестовичок,
Паучок семи пудов,
'Все от праведных трудов'.
Нахлобучивши клобук,
Ухмыляется паук
И трезвонит целый день:
'Делень-день!.. Делень-день!
Паук весело живет,
Паутиночку плетет -
В паутину ловит мух:
Молодаек и старух,
Молодцов и стариков -
Богомольных мужиков.
Мухи жалобно жужжат,
Пауку несут деньжат,
Все, что нажили горбом.
Дили-бом!.. Дили-бом! , .
Ай вы, братцы-мужики,
Горемыки-бедняки,
А давно уж паука
Взять пора вам за бока:
Ваши души он 'спасал' -
Вашу кровушку сосал
Да кормил жену и чад-
Паучиху, научат -
И пыхтел, осклабив рот:
- Ай, дурак же наш народ!
В саду зеленом и густом
Пчела под розовым кустом
Заботливо и радостно жужжала.
А под кустом змея лежала.
«Ах, пчелка, почему, скажи, судьба твоя
Счастливее гораздо, чем моя?—
Сказала так пчеле змея.—
В одной чести с тобой мне быть бы надлежало.
Людей мое пугает жало,
Но почему ж тогда тебе такая честь
И ты среди людей летаешь так привольно?
И у тебя ведь жало есть,
Которым жалишь ты, и жалишь очень больно!»
— «Скажу. Ты главного, я вижу, не учла,—
Змее ответила пчела,—
Что мы по-разному с тобою знамениты,
Что разное с тобой у нас житье-бытье,
Что ты пускаешь в ход оружие свое
Для нападения, я ж — только для защиты».
Давая прошлому оценку,
Века и миг сводя к нолю,
Сегодня я, как все, на стенку
Тож календарик наколю
И, уходя от темы зыбкой,
С благонамеренной улыбкой,
Впадая ловко в общий тон,
Дам новогодний фельетон.
То, что прошло, то нереально,-
Реален только опыт мой,
И потому я, натурально,
Решил оставить путь прямой.
Играя реже рифмой звонкой,
Теперь я шествую сторонкой
И, озираяся назад,
Пишу, хе-хе, на общий лад.
Пишу ни весело, ни скучно -
Так, чтоб довольны были все.
На Шипке всё благополучно.
Мы - в новой, мирной полосе.
Программы, тезисы, проекты,
Сверхсветовые сверхэффекты,
Электризованная Русь...
Всё перечислить не берусь.
И трудно сразу перечислить.
Одно лишь ясно для меня:
О чем не смели раньше мыслить,
То вдруг вошло в программу дня.
Приятно всем. И мне приятно,
А потому весьма понятно,
Что я, прочистив хриплый бас,
Готовлюсь к выезду в Донбасс.
Нам приходилось очень круто.
Но труд - мы верим - нас спасет.
Всё это так. Но почему-то
Меня под ложечкой сосет.
Боюсь, не шлепнуть бы нам в лужу.
Я вижу лезущих наружу -
Не одного, а целый стан -
Коммунистических мещан.
Мещанство - вот она, отрава!-
Его опасность велика.
С ним беспощадная расправа
Не так-то будет нам легка.
Оно сидит в глубоких норах,
В мозгах, в сердцах, в телесных порах
И даже - выскажусь вполне -
В тебе, читатель, и во мне.
Ты проявил в борьбе геройство.
Я в переделках тоже был.
Но не у всех такое свойство -
Уметь хранить геройский пыл.
Кой-где ребятки чешут пятки:
"Вот Новый год, а там и святки..."
Кой-где глаза, зевая, трут:
"Ах-ха!.. Соснем... Потом... за труд..."
Для вора надобны ль отмычки,
Коль сторож спит и вход открыт?
Где есть мещанские привычки,
Там налицо - мещанский быт.
Там (пусть советские) иконы,
Там неизменные каноны,
Жрецы верховные, алтарь...
Там, словом, всё, что было встарь.
Там - общепризнанное мненье,
Там - новый умственный Китай,
На слово смелое - гоненье,
На мысль нескованную - лай;
Там - тупоумие и чванство,
Самовлюбленное мещанство,
Вокруг него обведена
Несокрушимая стена...
Узрев подобную угрозу,
Сказать по правде - я струхнул.
И перейти решил на прозу.
В стихах - ведь вон куда махнул!
Трусливо начал, а кончаю...
Совсем беды себе не чаю...
А долго ль этак до беды?
Стоп. Заметать начну следы.
Я вообще... Я не уверен...
Я, так сказать... Согласен, да...
Я препираться не намерен...
И не осмелюсь никогда...
Прошу простить, что я так резко...
Твое, читатель, мненье веско...
Спасибо. Я себе не враг:
Впредь рассчитаю каждый шаг.
Я тож, конечно, не из стали.
Есть у меня свои грехи.
Меня печатать реже стали -
Вот за подобные стихи.
Читатель милый, с Новым годом!
Не оскорбись таким подходом
И - по примеру прошлых лет -
Прими сердечный мой привет!
Ночной порой, когда луна
Взойдет над темными лесами,
Внимай: родная сторона
Полна живыми голосами.
Но, зачарованный волной
Ночных напевов и созвучий,
Прильни к груди земли родной,
Услышишь ты с тоскою жгучей!
Среди лесов, среди степей,
Под небом хмурым и холодным,
Не умолкает звон цепей
В ответ стенаниям народным.
Был день как день, простой, обычный,
Одетый в серенькую мглу.
Гремел сурово голос зычный
Городового на углу.
Гордяся блеском камилавки,
Служил в соборе протопоп.
И у дверей питейной лавки
Шумел с рассвета пьяный скоп.
На рынке лаялись торговки,
Жужжа, как мухи на меду.
Мещанки, зарясь на обновки,
Метались в ситцевом ряду.
На дверь присутственного места
Глядел мужик в немой тоске,-
Пред ним обрывок "манифеста"
Желтел на выцветшей доске.
На каланче кружил пожарный,
Как зверь, прикованный к кольцу,
И солдатня под мат угарный
Маршировала на плацу.
К реке вилась обозов лента.
Шли бурлаки в мучной пыли.
Куда-то рваного студента
Чины конвойные вели.
Какой-то выпивший фабричный
Кричал, кого-то разнося:
"Про-щай, студентик горемычный!"
. . . . . . . . . . . . . . . .
Никто не знал, Россия вся
Не знала, крест неся привычный,
Что в этот день, такой обычный,
В России... Ленин родился!
Какой-то тип страдал запоем.
В запое был он зверски лют,
Бросаясь с руганью, с разбоем
На неповинный встречный люд.
Казалось, за его разбойные замашки
Ему недолго ждать смирительной рубашки.
Но пьяницу друзья решили излечить,
Зло пьянства перед ним насквозь разоблачить
И водку поднести ему с такой приправой,
Чтоб он с минуты самой той,
Как выпьет мерзостный настой,
Пред водкой морщился б, как перед злой отравой,
Чтоб водочный ему был неприятен дух,—
Друзья преподнесли ему настой... из мух:
«Пей, милый! Снадобье особой изготовки!»
Что ж пьяница? Без остановки
Он стопку вылакал, икнул, взглянул на дно
И, там увидя мух — брюшко и две головки,—
Глотнул их тоже заодно,
Причмокнувши: «Ух ты! Уж не пивал давно
Такой чудеснейшей... муховки!»
В Берлине так один фашистский коновод,
Смеясь, хватался за живот,
Когда, фашистскую пред ним пороча шпанку,
Его стыдило: дескать, вот
Фашистских подвигов вскрываем мы изнанку.
Ответ далеким был от всякого стыда:
«Что?.. Молодцы мои — погромщики?.. О да!
Не понимаю, господа,
За что ж на них вы так сердиты?
Великолепные, ей-богу же, бандиты!»
На далеком на востоке,
Там, где солнце всходит утром,
Где под солнцем гладь морская
Отливает перламутром,
Тих там воздух, море тихо,
Но кровавой жаждет 'бури
Сердце храброго вояки
Шимо-Саки-Яп-О-Нури.
Испытал свою он силу,
Шимо-Саки-Яп-О-Нури,
Покорил своей он власти
Чан-Ла-Пши и Ман-Джиури.
Победивши Чана с Маном
Без особенной натуги,
Шимо стал смотреть границы
Завоеванной округи.
И увидел храбрый Шимо,
Что границы нету точной,
Что полмира может Шимо
Объявить страной восточной.
Но успел на запад Шимо
Сделать шаг иль два, не боле,
Как окликнут был он кем-то:
Друг, куда ты и отколе? -
Отвечал могучий Шимо:
- Здесь лежит моя округа. -
И окинул злобным взглядом
Новоявленного друга.
Друг пред ним стоял веселым,
Озорным таким парнишкой
С дальнобойною винтовкой,
С новым компасом и книжкой.
- Шимо я!- промолвил Шимо,
Посмотрев на друга косо.
- Оч-чень рад!-сказал парнишка:-
А меня зовут все - Осо!
- В этом месте очутился
Ты каким! же это родом? -
Отвечал с усмешкой Осо:
- Очутился. .. мимоходом.
- С новым компасом? - В дороге
Нужен он, не сбиться чтобы.
- С книжкой? - Химия, как видишь.
Прихватил я для учебы.
- А винтовку,- молвил Шимо,-
Ты с собою взял на что же?
- Для учебы,- молвил Осо,-
И на всякий случай тоже. -
Тут почудилося Шимо,
Будто слышит звук он странный:
То ли шум автомобильный,
То ли гул аэропланный.
И сказал могучий Шимо:
- Ты не знаешь, Осо, кто там?
- Мимоездом, знать, кто-либо
Иль кто-либо мимолетом.
- Мимоходом. .. Мимоездом...
Мимолетом. . ,- молвил Шимо. -
Осо! Звать тебя как полно?
- Звать-ОСО-АВИ-АХИМО!
- Богатырь ты, Осо!- Я-то?
Я еще богатыренок,
Миллионы нас таких-то
Младших братьев и сестренок.
Но со старшими в учебе
Мы шагаем в ногу дружно.
- Где же старшие, скажи мне?
- Там они, где быть им нужно.
- Здесь их нету... мимоходом?..
Мимоездом? .. Мимолетом? -
Мысли черные на Шимо
Навалились тяжким гнетом.
И сказал он: - Я здесь тоже
Проходил случайно мимо.-
На него глядел с усмешкой
Друг - ОСО-АВИ-АХИМО.
Дрожит вагон. Стучат колеса.
Мелькают серые столбы.
Вагон, сожженный у откоса,
Один, другой... Следы борьбы.
Остановились. Полустанок.
Какой? Не все ли мне равно.
На двух оборванных цыганок
Гляжу сквозь мокрое окно.
Одна - вот эта, что моложе,-
Так хороша, в глазах - огонь.
Красноармеец - рваный тоже -
Пред нею вытянул ладонь.
Гадалки речь вперед знакома:
Письмо, известье, дальний путь...
А парень грустен. Где-то дома
Остался, верно, кто-нибудь.
Колеса снова застучали.
Куда-то дальше я качу.
Моей несказанной печали
Делить ни с кем я не хочу.
К чему? Я сросся с бодрой маской.
И прав, кто скажет мне в укор,
Что я сплошною красной краской
Пишу и небо и забор.
Души неясная тревога
И скорбных мыслей смутный рой...
В окраске их моя дорога
Мне жуткой кажется порой!
О, если б я в такую пору,
Отдавшись власти черных дум,
В стихи отправил без разбору
Все, что идет тогда на ум!
Какой восторг, какие ласки
Мне расточал бы вражий стан,
Все, кто исполнен злой опаски,
В чьем сердце - траурные краски,
Кому все светлое - обман!
Не избалован я судьбою.
Жизнь жестоко меня трясла.
Все ж не умножил я собою
Печальных нытиков числа.
Но - полустанок захолустный...
Гадалки эти... ложь и тьма...
Красноармеец этот грустный
Все у меня нейдет с ума!
Дождем осенним плачут окна.
Дрожит расхлябанный вагон.
Свинцово-серых туч волокна
Застлали серый небосклон.
Сквозь тучи солнце светит скудно,
Уходит лес в глухую даль.
И так на этот раз мне трудно
Укрыть от всех мою печаль!
Мужик-бедняк, худой-худой,
Трясет седою бородой:
- Вот, батюшка, хохлаточка...
Хохлаточка... хохлаточка...-
На мужике, на что ни глянь:
Шапчонка - рвань, лаптишки - дрянь,
И на плече заплаточка...
Заплаточка... заплаточка...
Стара бабенка и слаба,
Согнулась божия раба:
- Вот, батюшка, пеструшечка...
Пеструшечка. .. пеструшечка...
Яичек тож десятка два...-
И на ногах стоит едва
Убогая старушечка...
Старушечка... старушечка...
Попу расперло рожу - во.
- Хохлатка, правда... ничево...
Яичек я попробую...
Попробую... попробую...
Авось, еще кто принесет... -
Смеется батя и трясет
Оплывшею утробою...
Утробою... утробою. ..
Досель в духовной кабале
Кротами темными в земле
Крестьяне наши роются...
И роются... и роются...
Когда ж разбудит их гроза?
Когда ж, когда ж у них глаза
На трутней всех откроются...
Откроются... откроются?!
Сегодня — день от всех отличный,
Сегодня — праздник символичный:
Сегодня утренней порой
В наш боевой рабочий строй
Победно входит «энергичный»
Наш торжествующий герой —
Электросильный Днепрострой.
Как мы мечтали, как гадали,
Как нажимали все педали,
Как торопили дни, часы,
Чтобы скорей мильонно-тонной
Мускулатурою бетонной
Он обрастал — кремнисто-донный
Гигант невиданной красы!
Как много пиголиц пищало,
Как много воронов вещало
О «фантастической игре»,
«Затее дикой» на Днепре.
И вот — затея стала фактом,
Игра — великим, смелым актом,
И мир, весь мир, в любой стране,
Мир пролетарский — с теплой лаской,
Мир буржуазный — с злой опаской,
С тоской, понятной нам вполне,
Внимает радиоволне
И ловит радостные хоры,
Рабочий смех и разговоры,
И — голос будущих судьбин —
Гул торжествующих турбин!
А там, за звуками, картина:
Сталебетонная плотина,
Замкнувши ток днепровских вод,
Дает им новый, точный ход,
Чтоб Украине, «неньке2 милой»,
Они запели в наши дни
Не то, что пели искони.
Организованною силой
Отныне сделались они!
Вперед днепровские пороги
Не преградят уж им дороги,
Не будет их водоворот
Ломать челны, губить народ.
Все вековечные заторы,
Ликуя, волны погребли.
В глубоководные просторы
Войдут морские корабли
И станут гордо у плотины,
Где чудо-электротурбины
Дают — неслыханный захват —
Мильярды сило-киловатт,
Невидимых, но ощутимых
Богатырей неутомимых,
Отважных электросолдат,
Всегда готовых вмиг, по знаку,
За поворотом рычага,
Лавиной ринуться в атаку
На старо-косного врага,
Который уж не будет боле
Держать в убожестве, в неволе
И чудо-Днепр, и чудо-поле,
И эти чудо-берега!
Взрывая скалы, землю роя,
Водой Днепра пороги кроя,
Мы на плотине Днепростроя
Свершали подвиг трудовой.
Темп забирая боевой,
Мы до конца его не сдали,
И — средь машин, бетона, стали
В работе творчески-живой
Мы, закаляясь, обрастали
Мускулатурой волевой.
На горе вражеским пророкам
Их предсказаньям вопреки,
Мы повышали гонку срокам
Снуя по руслу и протокам
В бетон закованной реки.
Мы сдали творческий экзамен!
Всей зло-пророческой гурьбе
Теперь кричать «аминь» и «амен»
Не нам придется, а себе.
Там, где с порогами в борьбе
Вода, бурля, взметалась пылью,
Где историческою былью
Дышала каждая скала,
Свершились дивные дела:
Над ровной водной пеленою,
Над новозданной глубиною,
Гряду порогов поборов
И к реву их неумолимы,
Победу празднуя, зажгли мы —
Взамен угаснувших костров —
Гирлянду солнц-прожекторов.
Чтоб больше древние пороги
Не заступали нам дороги
К грядущей, сказочной судьбе,
С водой и скалами в борьбе
Мы не работали — горели!
Пороги есть в одном Днепре ли?
Им в жизни не было числа.
Не позабыть всей тьмы и зла,
Всей тяготы непереносной
Минувшей жизни старо-косной:
Она «порожиста» была.
Не только взрослые — и дети —
В пучине жизни заодно,
Разбившись о пороги эти,
Метались горестно, бедно,
В тоске — изранено смертельно —
Метались брошенно, бездельно
И опускалися «на дно».
О, сколько жизней, сил, талантов,
Народных творческих гигантов,
Топя тоску свою в вине,
Тоску по жизни светлой, новой,
С разумной творческой основой,
Страдало, корчилось «на дне»!
Их всех, чьи гибли дух и тело
«На дне» погибельно-гнилом,
Их сердце Горького узрело,
И пожалело, и согрело
Сердечно-ласковым теплом,
И перед всем раскрыло светом:
Кто погибал «на дне» на этом,
Кого забросила сюда,
Кого измяла, сокрушила,
Услады жизненной лишила,
Лишила радостей труда
Порогов жизненных гряда.
Работы горьковской итоги
Росли пред нами вглубь и вширь.
Он рвал проклятые пороги,
Передовой наш богатырь,—
В боях с ним вражеская стая
Не мало понесла потерь,—
Он шел, ряды врагов сметая,
Как он сметает их теперь.
Ему, грозе дворцов, чертогов
При старом строе, при царе,
Ему, «взрывателю порогов»,
Тех, что мы рвали в Октябре,
Ему, певцу иной культуры,
Культуры нашей, трудовой,
Ее стальной мускулатуры,
Ее закалки волевой,
Ему, чье знамя буревое
Пред нами реет столько лет,
Моим «Стихом о Днепрострое»,
О нашем энерго-герое,
Я энергичный шлю привет!
Парадный ход с дощечкой медной:
"Сергей Васильевич Бобров".
С женой, беременной и бледной,
Швейцар сметает пыль с ковров.
Выходит барин, важный, тучный.
Ждет уж давно его лихач.
"Куда прикажете?" - "В Нескучный".
Сергей Васильевич - богач.
Он капиталов зря не тратит.
А капиталы всё растут.
На черный день, пожалуй, хватит,-
Ан черный день уж тут как тут.
Пришли советские порядки.
Сергей Васильичу - беда.
Сюртук обвис, на брюхе складки,
Засеребрилась борода.
Нужда кругом одолевает,
Но, чувство скорби поборов,
Он бодр, он ждет, он уповает,
Сергей Васильевич Бобров.
Когда Колчак ушел со сцены,
Махнули многие рукой,
Но у Боброва перемены
Никто не видел никакой.
Юденич кончил полным крахом:
У многих сердце в эти дни
Каким, каким сжималось страхом,
А у Боброва - ни-ни-ни.
Деникин - словно не бывало,
Барон - растаял аки дым.
Боброву, с виду, горя мало -
Привык уж он к вестям худым.
И даже видя, что в газетах
Исчез военный бюллетень,
Он, утвердясь в своих приметах,
Ждет, что наступит... белый день.
И вдруг... Что жизнь и смерть? Загадка!
Вчера ты весел был, здоров,
Сегодня... свечи, гроб, лампадка...
Не снес сердечного припадка
Сергей Васильевич Бобров.
Бубнит псалтырь наемный инок
Под шепоток старушек двух:
"Закрыли Сухарев-то рынок!"
- "Ох, мать, от этаких новинок
И впрямь в секунт испустишь дух!"
Вожу пером, ребятушки,
По белому листу.
С народом я беседовать
Привык начистоту.
За словом, сами знаете,
Не лезу я в карман,
Но не любил я отроду
Пускаться на обман.
За правду распинаюсь я
Уж много-много лет
И за словечко каждое
Готов держать ответ.
Написано - подписано,
Читай меня - суди.
Любовь и злая ненависть
Сплелись в моей груди:
Любовь - к народу бедному
И ненависть - к панам,
К царям, попам, помещикам
И всяческим 'чинам'.
За то, что раскрываю я
Всю правду бедняку,
Меня б дворяне вздернули
На первом же суку,
Пока же на другой они
Пускаются прием:
Печатают стишоночки,
Набитые враньем.
Стишки моею подписью
Скрепляют, подлецы,
Чтоб их вранье за истину
Сочли бы простецы.
Но с подписью поддельною
Уйдешь недалеко.
Мои ль стихи иль барские,
Друзья, узнать легко:
Одной дороги с Лениным
Я с давних пор держусь.
Я Красной нашей Армией
Гордился и горжусь.
Мне дорог каждый искренний
И честный большевик.
В моем углу два образа:
Рабочий и мужик.
За строй коммунистический
Стоял я и стою.
Помещикам, заводчикам -
Пощады не даю.
Стремясь рассеять знанием
Души народной мрак,
Я - враг всех бабьих выдумок
И всех поповских врак.
Как вы, люблю я родину.
Но - не рабыню-Русь,
Которой помыкала бы
Разъевшаяся гнусь.
Люблю я Русь народную,
Советский вольный край,
Где мироедам - места нет,
Где труженикам - рай.
Еще, друзья, приметою
Отмечен я одной:
Язык - мое оружие -
Он ваш язык родной.
Без вывертов, без хитростей,
Без вычурных прикрас
Всю правду-матку попросту
Он скажет в самый раз.
Из недр народных мой язык
И жизнь и мощь берет:
Такой язык не терпит лжи,
Такой язык не врет.
У Кривды - голос ласковый,
Медовые уста,
У Правды - речь укорная,
Сурова и проста;
У Кривды - сто лазеечек,
У Правды - ни одной;
У Кривды - путь извилистый,
У Правды - путь прямой;
В сапожках Кривда в лайковых,
А Правда - босиком,-
Но за босою Правдою
Пойдем мы прямиком!
Вождю, бойцам, стране родной,
Народу, вставшему за Родину стеной,
Поем восторженно мы славу!
Победа куплена великою ценой.
Враг не осилил нас преступною войной,
И отстояли мы Советскую державу!
Враг сломлен: сокрушен его военный пресс,
Посрамлена его военная кичливость.
Победу празднуют гуманность и прогресс
И мировая справедливость!
Как радостно звенят сегодня голоса!
Как солнце щедро шлет в столице, в селах,-
всюду
Весенний яркий свет восторженному люду!
Победный алый стяг взметнувши в небеса,
Ликует Родина. Живой воды роса
Упала на ее поля, луга, леса.
Победной гордостью полны ее обличье,
Ее могучая краса,
Ее суровое величье!
Как многоцветен, как богат ее убор!
В победно-радостный единый братский хор
Слилось народностей ее многоязычье?
Былинным нашим кузнецам,
Ковавшим мощную броню родным бойцам -
Волшебную броню по ковке и по сплаву,
Душевной красоте советских матерей,
Вскормивших сыновей,- бойцов-богатырей,
Чьей бранной доблестью гордимся мы по праву,
Народным подвигам в работе и войне,
Вождю народному и всей родной стране
Мы возглашаем гордо славу!
Писал я, друзья, не для славы,
Не для легкой забавы,
Не для сердечной услады.
Не сладкие рулады,
Не соловьиные трели
Выводил я на нежной свирели:
Просты мои песни и грубы.
Писал я их, стиснувши зубы.
Не свирелью был стих мой - трубой,
Призывавший вас всех на решительный бой
С мироедской разбойной оравой.
Не последним бойцом был я в схватке
кровавой.
Просты мои песни и грубы,
Зато беднякам они любы.
Не боялся я критики строгой:
Шел упорно своею дорогой.
С вами шел я, товарищи, с вами иду
И итти буду вместе... пока упаду?
Глухая ночь - не навсегда,
Не вечны мрак и жуть:
Уж предрассветная звезда
Нам освещает путь.
Фабричный молот, сельский плуг
В ее лучах горят.
Рабочий, пахарь - брат и друг -
Мы стали в тесный ряд!
Навеки спаяны одной
Жестокою судьбой,
Мы нерушимою стеной
Идем на смертный бой.
Идем на смертный бой с врагом.
В бой! Отступленья нет!
Пусть мрак еще царит кругом,
Но близится рассвет!
Глухая ночь - не навсегда,
Исчезнут мрак и жуть,
Нам наша красная звезда
Указывает путь!
Всем миром правил - царь небесный
Россией правил - царь земной
Рабочий 'отдых' в день воскресный,
Недуг душевный и телесный
Лечил сивухою двойной.
Россией правил - царь земной
Рабочий 'отдых' в день воскресный,
Недуг душевный и телесный
Лечил сивухою двойной.
Молчал тяжелый грохот будня,
И лязг железа, и гудки.
Гудели церкви до полудня,
С полудня выли кабаки.
Воскресный 'отдых' в оны годы,
Его припомнить - жуть берет.
'Тряхнем-ка, что ль, на все 'доходы'!'
'Эх, что заглядывать вперед!'
'Судьба - злодейка, жизнь - копейка!'
'Пойдем, утопим грусть-тоску!'
'Где наше счастье?.. Друг. налей-ка...
Оно в бессрочном отпуску'.
Для скорби черной, неотвязной,
Утехой был однообразной
Трактир, дешевый ресторан
Или на площади на грязной
'Простонародный' балаган.
Из потрохов протухших студни...
Участок иль ночлежный дом...
'Как отходиул?' - 'Нельзя паскудней!'
И снова - тягостные будни
С проклятым, каторжным трудом.
Шесть дней, прикованных к машине.
Воскресный 'отдых' - снова то ж.
Как наш рабочий отдых ныне
На прежний 'отдых' не похож!
Кто мог представить в годы оны
Рабочий отдых наших лет:
Музеи, парки, стадионы,
Театры, музыку, балет.
Все виды радостного спорта,
Парадов мощную красу,
Уют приморского курорта,
Дома для отдыха в лесу!
Рабочий отдых стал культурным
И оздоровленным насквозь.
Вот почему потоком бурным
В стране веселье разлилось,
Вот почему теперь в газете
Мы пишем и в стихах поем,
Что мы - счастливей всех на свете
В труде и в отдыхе своем!
Советских актёров часто ставят в пример как образец духовной силы, национальной гордости и внутренней красоты. Они стали символами эпохи, носителями культуры и нравственности. Но, как известно, за кул...
Актеры — люди творческие, но кто бы мог подумать, что некоторые из них скрывают прекрасный голос. В эпоху раннего Голливуда актеров с музыкальными способностями было немало — это считалось скорее норм...
Неузнаваемая Ким Кардашьян в объективе фотографа Маркуса Клинко, 2009 год. Памела Андерсон в самой первой съёмке для журнала «Playboy», 1990. На фото голливудская актриса Dorothy Lamour и шимпанзе Джи...
Расскажем, как сложилась судьба актеров, которые начинали сниматься еще в детстве.
Остаться на вершине в Голливуде удаётся не каждому, особенно если путь начался в детстве. Одни актёры теряются из-за...
Два года назад отечественное телевидение столкнулось с беспрецедентной кадровой тектоникой — целая группа ярких и узнаваемых ведущих стремительно исчезла с экранов федеральных каналов. Эти лица долгие...
Кира Найтли на страницах журнала к выходу фильма «Пиджак», 2005. Следы динозавра, раскопанные в русле реки Палакси. Техас. США. 1952г. Самая большая женщина рядом с самым маленьким мужчиной, 1922 год....
