Посвящается Элен Вендлер

Над тетрадкою моей
Шум ветвей и гомон гнезд.I

Из черных хлопчатобумажных штор,
Остатков от военных затемнений,

Заглаживая с краю и сшивая,
Сооружали мы обертки книг.


Годились в дело и куски обоев
С гирляндами аляповатых роз,
Хоть рыхлые обои с плотной тканью
По прочности, конечно, не сравнятся.


Порою из оберточной бумаги
Обложки делали - и из газеты,
Чтоб не затерлась новизна, чтоб помнить:
Ты не хозяин книги, а хранитель.


II

Открыть, устроиться, вдохнуть, погладить
Страницы - и вникать, не торопясь,
Как Фурса, Колум Килле и другие
Великие разгадчики загадок -


Или Мак Ойг, отшельник из Лисмора,
Ответивший, когда его спросили,
Какой характер лучший в человеке:
“Упорный - ибо он не отступает,


Пока не превозможет. Кто упорен -
Богу угоден”. Веские слова,
На глаз проверенные и на слух,
Обкатанные языком и нёбом.

III

Карандаши и хлеб. Запах портфеля.
А в нем - уроки, заданные на дом.
“Книга для чтения” второго класса.
Нам повезло - мы были школярами


В те времена. И как бы нас потом
Ни школили, нам повезло в начале:
Пастух учил нас на краю дороги,
Сивиллы вещие в крестьянской кухне.


В те времена сбывались чудеса:
Оказывался стёркой хлебный мякиш,
И бабочки с переводных картинок
Нам приносили вести из Эдема.

IV

В учительской хранился целый клад.
В жестянке - ворох деревянных ручек
С железною заверткой на конце -
Туда, “под ноготь”, перышко вставлялось.


И сами перья - стопками, как ложки,
Чернильный порошок, карандаши,
Блокноты, и линейки, и тетради -
Сокровища, как в сундуке пирата.


Честь высшая - быть посланным туда
За ящичком сверкающего мела
Или за прописями, по которым
Учились мы искусству подражанья.

V

“В котором слове пишется три ‘е’?
Подумай, ведь не зря тебя учили. -
Мне говорил пастух. - А то спроси
Учителя, уж он, наверно, знает”.


Neque far esse, - пишет Юлий Цезарь, -
Existimant ea litteris mandare, -
Что значит: “Знанье предавать письму,
По их обычаям, не подобает”.



Но изменились времена, и звали
Псалтирь в Ирландии с почтеньем: Каттах -

“Воительницей”, - ибо перед боем
Три раза ею обносили войско.

VI

Бойцы рассерженные на пиру
У Брикриу столь яростно схлестнулись,
Что искрами от их мечей, как солнцем,
Весь озарился зал. Тогда Кухулин


(Так говорится в саге), взяв иголок
У вышивальщиц, их подбросил вверх -
И, ушками сцепившись с остриями,
Они повисли в воздухе цепочкой,


Переливающейся и звенящей -
Так в памяти моей все эти перья
Взлетают, кружат и, соединясь,
Сливаются в лучистую корону.

VII

Еще одно виденье школьных дней,
Чье толкованье до сих пор туманно:
В ручей, в его холодное струенье
Я погружаю руку, наполняя


Графин. Мне повезло: меня послали
Набрать воды, чтобы учитель сделал
Из порошка чернильного - чернила.
Вокруг нет никого - вода и небо,


И тихо так, что даже пенье класса,
Несущееся из открытых окон,
Не нарушает этой тишины.
Быть одному - быть вдалеке от мира!

VIII

Чернильница - забытое понятье,
Тем более, чернильница из рога,
В которую когда-то Коллум Килле
Макал свое перо и возмущался


Нахальными гостями,
Что нарушают тишину Айоны:
Ворвутся крикуны,
Божбою буйной оглашая остров,


И, зацепив ногою, опрокинут
Мою чернильницу из рога бычья,
Быки безумные,
Прольют чернила.


IX

Одни поэты свято верят в мысль,
Что обнимает мир единым словом,
Другие - в высшее воображенье
Иль память о единственной любви.


Что до меня, я ныне верю только
В усердье пишущей руки, в упорство
Строк, высиженных в тишине, и книг,
Которые хранят нас от безумья.


Книги из Келлса, Армаха, Лисмора.
“Воительницы”, вестницы, святыни.
Дубленая, просоленная кожа.
Надежные, испытанные перья.