Зиганшин, в небе узря соседа,
спасен геликоптером, как гортензией.
После краха единственного велосипеда
спицы путались,
словно в ракетке теннисной.
Завершив озимых упрямый сев,
Хрущев лишен был своей охраны,
И что дрожит он - узнали все
по медному звону в его карманах.
Мне - двенадцать лет.
Я румян, как Киров.
Меня не трогают ни креолки,
ни зажигалки во рту факиров,
ни цирки, подвешенные на елке.
Ни командармы - орлы из сакли...
Я был, как Будда,
не знав о Будде...-
Но трудовик наш, считая капли,
вручил метлу мне и вывел в люди.
И я средь уличной пасторали
стою и чувствую - заплевали!
Кто заплевал эту улицу?
Навряд ли фея, навряд ли умница...
Мету. Постреливаю сигареты.
Мой отчим тихо лежит в кустах,
и в печени некий Сизиф отпетый
ворочает камень. Пускай, пускай...
Этот мусорный путч
залепляет нам рот,
словно грязная наволочка.
Но пытаем мы путь,
как в зеркальном трюмо
залетевшая бабочка.
Не познавший сих пут
не подаст ни копейки, ни луковицы.
И я вычислю путь,
и я вычищу эти улицы.
...Фидель уехал и хлопнул дверью.
Парил, как сокол, Ильич Второй.
И май, как просверленный электродрелью,
сгонял весь мусор на Уренгой.