Я представляю ее в горбах,
с ридикюлем на шее,
как пеликан,
но возьмешь верблюдицу за бока,
и рука проваливается, как в вулкан.

Спи, моя лень, со стеклянной пилой,
перепиливающей
меня пополам.
Я колено хочу почесать рукой,
но колено оказывается не там.

По Великой стене
моего позвоночника
ходит муха, я чувствую, что босая,
но, чтобы меня не прозвали склочником,
я, не согнав ее,
засыпаю.

Дураки вынашивают ученья,
болтают о вечности
с картавостью Ильича,
а не дураки рождены для лени,
не все, но, во всяком случае,
я.

Я проспал бы десять веков еще,
не раздеваясь, плюя на стыд,
на наждак,
вываливающийся из щек,
и на снег, ложащийся на язык.

Я не терплю
муштру,
страшен мне человек.
Он порождает шум
в моей
голове.

И в ней, как в старой каменоломне,
остатки оползней и цитат.
Сколько было
Ульяновых?
Я не помню, я не могу
сосчитать.

Мне не надо ни ангела,
что рогат,
и ни демона
с ликом гнилой фасоли.
Я чешу... Но это же не нога.
Это ж, черт побери,
что такое!

Пусть пулю выплевывает пистолет,
и ты свое позабудешь имя.
Пусть вода
превращается в свой скелет,
и это пусть называют именем.

И пусть над печью своей Господь
огонь заставляет гореть обратно.
И лес, отряхнувшись,
отправится на Восток,
и прах усядется вновь за партой.

...Я жду, исчезнувший, как в запруде
стекло, весь собранный из рессор
покуда лень перейдет в безумье
и в смерть,
что зовется ее сестрой.