Белый индеец въезжает в Кремль,
столбы отдают ему важно честь.
И в кармане сладкая карамель
превращается в кашу, - противно есть.

Он потеет, ищет платок, гундя,
и платок ему подает шофер,
где уже отпечатана чья-то губа,
себя уронившая на прибор.

Индеец более сед, чем свят,
вспоминая ясли, вагон, тюрьму,
идет мимо колокола, чей стяг
пробит, что свойственно и уму.

До кабинета каких-то два
этажа и один пролет.
Следит электрическая сова
за каждым шагом, и дождь идет.

А он, задумчив, как обелиск,
в душе окидывает страну,
где всяк индеец в душе пречист,
мозгами родственный пацану, -

с грудною жабой, как самовар,
в очах - линялый отлив небес...
Апачи вспахивают гектар,
чероки шумно идут в собес.

Впотьмах обкрадывают дилижанс...
Но вождь не гневен, он просто бел.
Сегодня утром сказал пасьянс,
что трубку мира спасет 'Пэл Мэл'.

Поставит фильтры, и дым, что кисл,
не будет больше царапать рты.
И вдруг к индейцу приходит мысль,
что все индейцы кругом - скоты.

И это проще, чем телефон
с вертушкой, прочая лабуда.
Но вывод нужно скрывать и он
не скажет этого никогда.

А лучше сплюнет, сморгнет, скряхтит,
при людях высморкнется в рукав.
И Спас с иконы ему молчит,
и день заканчивается не так...