Пороги на Лахе -- грохот,
индейских стрел клокотанье,
прыжки обезьян серебристых
и двух берегов расставанье.

Проветриваешь ты скалы
и воду, алмазы теряя;
и между жизнью и смертью
индейцем в пучину ныряешь;

и, падая, пасть не может
твое слепящее чудо:
летит за тобою участь
Араукании трудной.

Ты падаешь самоубийцей,
а ставка -- душа и тело;
летят за тобою время,
и радость, и боль без предела,
и смертные муки индейцев,
и жизнь моя в пене белой.

Волков обдаешь ты пеной
и зайцев слепишь туманом!
А мне твои белые вспышки
наносят все новые раны.

И слышат тебя лесорубы,
и путники, и старожилы,
и мертвые, и живые,
и люди душевной силы --
шахтеры и те, кто в запрудах
охотятся за шиншиллой.

Любовь побежденная мчится,
и радуя, и калеча,
со стоном матери бедной,
летящей детям навстречу.

Понятен и непонятен
твой гул, водопад на Лахе,
дорога древних рыданий,
восторгов, что ныне -- во прахе.

Вода с истерзанной грудью
похожа на Антигону:
так рушится мир без взрыва,
так падает мать без стона.
Уйду я с Лахой-рекою,
с безумными змеями пены,
уйду на равнины Чили
с печалью своей неизменной;
а ставка -- и кровь, и чувства,
и сдамся разбитой, забвенной...