Я в ящик сыграл,
возвращаясь из Штатов,
увы, с высыхающей новой волной.
Меня самолетик, похожий на 'Шаттл',
заставил преставиться вниз головой.

И летчик высокого класса
Тарасов,
когда в город Шеннон садился, матер,
он так саданул самолетик о трассу,
что выбил, шутя, из работы мотор.

Он убит
подо Ржевом
в безымянном болоте.
Я ж убит там,
где Шеннон,
в боевом самолете.

Сколько здесь Евтушенко
куролесил и гнулся...
Он прошел рикошетом,
ну а я гробанулся.

Видел несколько демонов.
Один - демон страха.
Он одет, как капуста,
в смирительную рубаху.
Другой - ангел чести,
отсвечивающий не резко,
как осенняя роща или
как православная фреска.

И еще один, не разобрал, кто именно.
Невидим, но пахнет
коровьим выменем.
Он, смеясь, ужалил
дождем каширским,
где опята,
как пишущая машинка.

И сказал я:
'Господи-Боже!
Если эта жизнь
для Тебя дороже
пятака на паперти,
поданного слепому,
то избавь от чаши лежать нагому
средь кучи жареного дерьма.
Если буду жить, я воздвигну для
Тябя небольшую повесть
моих сомнений, где темный конус
сюжета
выведет нас к алмазу,
в котором свойство,
что лук для глаза,
исторгнуть слезы из этой чаши,
где блуд и удаль ты встретишь чаще,
чем немоту
с умудренным светом.
И если будет Твоим ответом:
'Живи!', я стану босым пророком
Тебе во Имя, за тем порогом...'

Мотор заработал,
как из кулака
ты выпустил смятого комара.
Крылья расправил, скакнул на кручу.
Я вжался в кресло, подобен тени,
когда светило зайдет за тучу,
с лицом растений...

Прилетели в три.
Сразу наступило
четыре, пять, не часов,
а дней.
Я не начал повесть,
налаживая стропила,
и не стал пророком Его церквей.

Я не стал пророком Его церквей,
но, чтоб не думать об этом вскользь,
я трижды за день меняю цель,
сместив хореем земную ось.

Не вижу ангелов. Только мыши
в траве шныряют, терзая слух,
да после ливня
над мокрой крышей
на небо выйдет цветной петух.