Автор: Андрей Пуминов [26.12.2012]

Никогда не выйду в спектакле, созданном для надругательства над оперой

В Москве в рамках проекта «Королевы оперы» состоится концерт оперной примадонны Марии Гулегиной. С певицей, редко балующей москвичей выступлениями, встретилась корреспондент «Известий».

+— Чем вас заинтересовал проект «Королевы оперы»?

— Этот проект — замечательная возможность выступить в России. Сейчас у каждой его участницы проходят сольные концерты, а в 2014 году мы соберемся вместе в гала-концерте. У всех нас за плечами — 25–30-летняя карьера. У Джесси Норман и того больше. Пока мы в силах, пока мы действующие певицы, то можем показать, что нас волнует.

+— Судя по вашей программе, вас волнует Верди?

— Просто сейчас юбилейный год Верди. И Верди — основной композитор, которого я пою. В этом концерте — восемь арий, какие-то я давно не пела, но все вместе в одной программе — это сложно. В следующем году будет юбилей Рахманинова, и мы готовим программу с Александром Гиндиным, представим ее в Москве и Петербурге.

+— Когда мы наконец услышим вас в Большом театре?

— С большим удовольствием, но в нормальной постановке. Прежде чем я дам согласие, я должна посмотреть запись. Ни в одной постановке, созданной, чтобы надругаться над оперой, я не буду участвовать.

+— Говорят, иногда вы сами переделываете постановки.

— Бывало, и не раз. Однажды в Мюнхене мне предлагали репетировать пять недель «Манон Леско» Пуччини и предупредили, что эта постановка будет немножко странной. Я задумалась — что буду делать пять недель, если могу выучить оперу за четыре дня? У меня была еще другая работа, и я отказалась. А потом меня пригласили на летний фестиваль, на эту же постановку, где уже надо было сделать все за неделю. Я посмотрела запись и сказала, что шансов, что я выйду в этой постановке, нет. У меня в контракте что написано? «Манон Леско» Джакомо Пуччини. Где-нибудь написано, что это издевательство над оперой? В опере Пуччини происходит определенная история, другую историю я не знаю. В итоге я переделала постановку, убрала пошлость. Сцена, театр — это высокое, должна быть романтика.

+— А как вы относитесь к современной опере?

— Нормально. В позапрошлом году я согласилась спеть Буцко — «Свадебные песни», давно мечтала спеть Щедрина — «Частушки Варвары», начала над ними работать. Это мне нравится — мороз по коже и начинаю плакать. Тем более что после тридцати лет карьеры голос не испортишь. Он уже какой есть, такой есть, и сейчас нужны какие-то новые краски. Раньше по совету Ирины Константиновны Архиповой я старалась слишком не использовать грудной резонатор, беречь низкие ноты. А сейчас уже отберегла, пора использовать.

+— Вас называют «русской Золушкой». Что это значит?

— Это интересное сравнение. Если Золушка — это та, что много работала до того, как попала на бал, и везде была падчерицей, то это про меня. Сейчас, когда за тобой нет звукозаписывающей фирмы, карьера длится максимум 3–5 лет, и человек пропадает. Только очень сильные и настоящие певцы смогли остаться на виду, и эти имена мы все знаем. Хотя сейчас и самим звукозаписывающим фирмам пришел конец. Есть интернет, множество ресурсов, куда любой человек может выложить собственную запись с диктофона. И что удивительно — такая пиратская запись гораздо лучше, чем студийные. Потому что звук идет издалека, такой, какой он есть. А звукорежиссеры подкручивают маленькие голоса, чтобы звучали громче, и убирают сильные. Разница между голосами теряется. Одна из моих любимых книг Нормана Лебрехта (британский музыковед. — «Известия») именно об этом.

+— Выходит, надо заставлять людей ходить на концерты?

— Надо заинтересовывать. Но я не хочу быть брюзгой, как графиня в «Пиковой даме». Обидно, но искусство понимают только единицы, остальные делают вид. Они будут ходить на «Квадрат» Малевича и восклицать — ох, какой черный, ах, какой квадратный! Но каждый человек должен иметь право говорить то, что чувствует, а не жить так, как сказали. Я не понимаю, когда один кусок снега с Килиманджаро, а другой — с Фудзиямы встретились в середине полотна, и получилось искусство на $1 млн. Идея интересная, но это не искусство живописи, как мне кажется. Но этим принято восторгаться.

+— Вы говорили, что в детстве вам больше нравился балет. Не жалеете, что не стали балериной?

— Нет, конечно. Достаточно посмотреть на мой рост. Раневская говорила, что театр — это каторга в цветах. Тогда опера — это двойная каторга в цветах, а балет — тройная. Сложнее ничего не существует. Каждый раз ты выходишь на сцену, как в первый и последний. Например, я за день до выступления ни с кем не разговариваю, концентрируюсь на спектакле. Но мне это нравится. Меня никто не может заставить делать то, что я не хочу. Единственное, о чем я сожалею, что моя первая дочка росла в интернатах, пока я занималась карьерой. Сейчас сын скучает без меня, но уже учась на своих ошибках, я стараюсь бывать дома чаще. Когда прилетаю, для него — это счастье, взрыв эмоций. Так что в этом тоже есть элемент воспитания. Он дорожит нашим совместным временем.

+— Верите в судьбу?

— Да. Но человек делает ее сам. Секрет — в терпении и трудолюбии. И в характере: «врешь — не возьмешь». Чем мне хуже и труднее, тем интереснее добиваться намеченного. Важно быть занятой своим делом и беречь свою семью.

Tags: #запись #человек #оперой #верди #постановке #пуччини #искусство #выйду #спектакле #москве #королевы #оперы #проект #концерты #вместе

Дополнительные фотографии