Работать в театре и быть скромным — невозможно

Николай Коляда — плодовитый уральский драматург, главный редактор литературного журнала «Урал» — одна из одиозных фигур культурной жизни Урала. Автор 86 пьес, руководитель своего «Коляда-театра», он то и дело эпатирует и теребит дремлющую общественность — успехом, громкими марафонами против наркомании, аукционами своих пьес, год от года растущей армией учеников. Главная же черта Николая Коляды при всей неоднозначности его высказываний — готовность помогать. О простых технологиях человеческой помощи и о себе, любимом, Николай Коляда рассказал «Новой газете» накануне фестиваля «Новая драма», в котором участвуют его ученики.

— Николай Владимирович, есть мнение, что на своем драматургическом семинаре вы растите гениев поточным способом, это ваше ноу-хау. В чем секрет вашего производства? — Я не выращиваю гениев. Я не читаю лекций, не учу, как надо писать пьесы. Я пытаюсь только поправить мировоззрение. И при этом привить такую же любовь к театру, которую испытываю сам. У меня, кроме театра, в жизни нет ничего. — Ну еще вы возглавляете толстый литературный журнал «Урал». За пять лет своего редакторства подняли тираж в десять раз. — Да, тираж я поднял — с 250 до 3300 экземпляров. Объем журнала за эти годы увеличился на 64 полосы. Пять лет назад пришли ко мне домой, сказали: «Помоги, пожалуйста, журнал гибнет. У тебя есть имя, способность рекламировать, подними, спаси нас». Я пришел и спас. Деньги, выделенные правительством Свердловской области, пошли на развитие журнала — компьютеры, ксероксы. Гонорар за печатный лист по-прежнему составляет 800 рублей. Себестоимость каждого номера — 70 рублей, подписка на полгода стоит 120 рублей. Но о театре, конечно, я думаю больше. У меня теперь новая огромная забота — свой «Коляда-театр». 28 апреля этого года мне позвонила директор молодежного центра поэзии и сказала, что есть задолженность по аренде за 4 месяца, отключен свет и что их затопило. Просила о помощи. У меня была заначка — 6 тысяч долларов на похороны. Я заплатил 80 тысяч рублей за аренду и начал ремонт. Бросил клич среди екатеринбургских журналистов: «Вы столько денег на мне заработали — приходите, помогайте». Журналисты приехали, мыли, чистили, убирали, сделали ремонт, повесили наличники. Потому что понимают, что я им еще пригожусь… Занял у своего друга-немца 10 тысяч евро и купил новое световое музыкальное оборудование. «Коляда-театр» открылся 2 августа спектаклем для детского дома «Карлсон вернулся». Слава богу, что со мной работают покладистые люди. 500 рублей в месяц у нас — репетиционные, 150 рублей — за спектакль. Я выдаю зарплату вот за этим столом и каждому говорю: «Прости, Серега, прости, Таня, прости, Маша». Мне стыдно выдавать людям эту зарплату. Но — театр на самоокупаемости. — И как же вы, актер, красивый мужчина, пошли в драматурги и директоры, которых никто не видит и только бочку на них катят — за глухоту, жадность? — В 15 лет я приехал в Свердловск из села Пресногорьковка Кустанайской области. Там одно озеро пресное и круглое, вокруг него — жизнь, а второе, через бугорочек, — озеро соленое, мертвое. Вся жизнь моя — как эти озера-близнецы. Поступил сначала в театральное училище, потом в театр драмы. Ушел в армию, когда вернулся — выпал из репертуара и начал сильно выпивать. Меня выгнали из театра за пьянство. И так получилось, что я в том же году поехал в Литинститут и поступил на курс к Вячеславу Максимовичу Шугаеву, царство ему небесное, на отделение прозы. Он очень смеялся над моими пьесами до тех пор, пока на третьем курсе я не написал пьесу «Играем в фанты», которую в 1987 году поставили сразу сто театров. На меня свалилась куча денег, я стал очень богатым человеком. Бросил пить, начал ездить за границу, стал членом Союза писателей. «Мурлин Мурло» пошла в театре «Современник»… С тех пор я написал 85 пьес. «Золушку» вчера закончил — 86-я… Все смеются надо мной, говорят: уральский Лопе де Вега. А я думаю, что Теннесси Уильямс был прав, когда говорил, что художник — это прежде всего энергия. Я пишу много не из-за того, что я графоман. Но если я не напишу 6 пьес в год, я просто не смогу кушать, потому что именно этим зарабатываю на жизнь. — Почему вашим основным жанром стала поэзия совка? — В моих пьесах нет поэзии совка! Есть нормальные несчастные люди, которых я вижу вокруг себя. Я не думаю, как бы вот чего придумать почернее, погрязнее, чтобы всем засандалить и всех перепугать. Нет. Я пишу, как мне кажется, в традициях русской литературы — «…и милость к падшим призывал». Униженные, оскорбленные, забитые, несчастные люди — вот мои герои. Только о них и можно писать, только это и интересно. Мне эти люди дороги, я все про них знаю. Нет никакой поэзии совка. — Пьесы ваших студентов крайне похожи на ваши собственные. Почему? — А чего вы хотите от них? Перед ними сидит такая кунгурская ледяная пещера под названием Николай Коляда. Которого ставили везде, кроме Луны. Они мне подражают, и я этому потворствую. Я сам начал с подражания Вампилову. — На сайте www.kolyada-theatre.ur.ru просматривала заголовки интервью с вами: «Я же солнце русской драматургии!», «Я же действительно очень талантливый!». Вы скромный человек, Николай Владимирович? — Нет, конечно. Работать в театре и быть скромным — это невозможно. Скромность — прямой путь в неизвестность. Что же делать — на бумаге не видно моей полуулыбки. — В чем принципиальная особенность созданной вами уральской школы драматургии? — Раз в субботу мы собираемся. По семь часов сидим. Учу их, что хорошо, что плохо. Я даю им шанс — общаться с группой ровесников и со мной. Я им говорю: «Вы будете ходить на все репетиции, видеть, как актеры читают вашу пьесу, как она растет и наливается кровью. Пройдите этот путь один раз вместе со мной и актерами — и вы очень много поймете в театре». Еще я говорю своим ученикам: «Если вы напишете хоть что-то, подобное фразе Бланш Дюбуа из «Трамвая «Желание»: «Я всю жизнь зависела от доброты первого встречного человека», — вам памятник поставят при жизни». — Что вы везете на фестиваль «Новая драма»? — Везем спектакль «Клаустрофобия». Декорацию не везем; реквизит вот сейчас переписывали: цветы, снег, наручники, банки из-под сгущенки, подзоры, фонарь, нож, майка, трусы, пиджак, крыса. Хотя крысу лучше в Питере на рынке за сорок рублей купить. Хочу, чтобы артисты показались — есть просто грандиозная работа Сергея Колесова. А про себя я знаю, что опять подставляюсь, — навтыкают, что и режиссура не та, что непрофессионально, хорошо хоть пьеса не моя. — Что за аукцион вы проводите? — Для заработка решил продавать с молотка черновики своих пьес. Стартовая цена — 5 тысяч рублей. Жалко продавать, конечно. Но я актера подсажу, он крикнет цену — пьеса останется с нами, а пиар хороший. Еще я придумал за деньги рассказывать все те байки, что травлю журналистам да по библиотекам, когда за журнал «Урал» агитирую. Назвал проект «Чай-театр. Николай Коляда рассказывает…». Все билеты по 50 рублей разлетелись со свистом. У нас 50 мест — значит, 2500 дохода. Зарплату кому-то заплачу. Я тут пригласил на спектакль «Птица Феникс» главу администрации области, других шишек. Они пришли — красивые, разодетые, равнодушные до безобразия. Им дико понравилось. Уходят, приговаривают: «Как все чистенько, по-домашнему, половички…». Я говорю: «Пойдемте за кулисы!» А там — актерские гримерки, сырость страшная, все разломано. Я: «Помогите чем-нибудь». А они: «Ну что вы, только в таких условиях и можно заниматься творчеством!»… Им наплевать, что в «Птице Феникс» — выдающаяся работа Володи Кабалина (когда-то у Анатолия Праудина он сыграл Иуду Искариота еще в глухие советские годы). — Вы довольны своей жизнью? — Я очень счастливый человек. У меня есть свое дело, свой театр. Могу тут сам помыть полы, рассадить зрителей. И я говорю каждый день своим сотрудникам: «Спасибо, что вы мне помогаете в этой афере». Вот у нас в спектакле «Птица Феникс» используется уголь — артисты мажутся честно, и никто не говорит: «Коль, давай поменьше угля или не будем мазаться совсем». Нет душа, нет никакой воды, они ставят тазики и моются по очереди. Мазаться — так уж мазаться: на всю. Я счастливый человек. Мне только надо поскорее выплатить зарплату актерам. Вот так. — Хотите ли вы сейчас обратно в андроповский 83-й? Пойдет ли на пользу культуре (театру) закручивание гаек? — Владимир Набоков сказал однажды, что он «не заметил главного события XX века — Великой Октябрьской социалистической революции в 17-м году, так как был в это время влюблен». Я тоже ничего про плохое в 83-м не помню, мне тогда было хорошо, я был молодой и влюбленный. А про закручивание гаек — ясный перец, на пользу никому это не пойдет, но я думаю, этого не получится, во-первых; а во-вторых, если вспоминать того же Набокова, то можно повторить вслед за ним: «Благословенна земля эта, Россия, где господствует прекраснейший из всех законов человечества — выживание слабейшего. Не сильнейшего, а слабейшего». Так что, что бы ни происходило, я думаю, мы выживем, потому что мы — слабые и потому — непотопляемые. — Способны ли нас защитить силовики во власти? — Нет. Нет, да и всё. Это уже всем понятно. — Если вам назначат губернатора, какова будет реакция города и региона на ошибочные решения кремлевского назначенца? — Никакая. Все будут молчать, потому что так Москва сделала, а Москву в провинции привыкли слушать, выполнять тупо то, что она говорит и делает. И Москва это знает, потому делает что хочет.

Дополнительные фотографии

Николай Коляда - фотография из архивов сайта

Посмотреть фото