Автор: Андрей Пуминов [30.06.2006]

Люблю, когда кто-то умнее меня

Алексей Иванов начал печататься в 1990 году, в «Уральском следопыте», но слава пришла к нему лишь после «Сердца Пармы» – огромного романа о покорении Зауралья русскими колонизаторами. Вскоре в Москве опубликовали совсем другую его книгу – роман «Географ глобус пропил», веселое и грустное сочинение о молодом неудачнике, подавшемся в школу и влюбившемся в старшеклассницу. А «Золото бунта» стало одним из главных хитов 2005 года – Иванова стали называть главным русским прозаиком современности. Попутно вышел наконец однотомник его ранних фантастических повестей, лучшую из которых – «Земля Сортировочная» – Сергей Лукьяненко назвал шедевром еще десять лет назад.

В Перми лучше пишется

– Я интервью давать не могу, потому что быстро становлюсь себе противен. Вообще, говорить о себе больше получаса невыносимо.

+– А что, когда пишешь, ты себе не противен?

– Да постоянно. Встану, похожу и дальше пишу.

+– От руки?

– Я хотя и из Перми приехал, но все же не пещерный человек. На компьютере.

+– А почему ты в Москву не переедешь?

– А ты почему в Пермь не переедешь? Лично я был бы очень рад.

+– Ну, если бы мое издательство и большинство читателей располагались в Перми, я бы подумал.

– Может быть, я когда-то подумаю, но пока в Перми лучше пишется. Я не очень себе представляю, как писал бы в Москве или Петербурге. Потом, что касается большинства читателей... Настоящий читатель – тот, кто бурно реагирует. Вот в Перми на меня реагируют бурно. За любовную сцену в «Золоте бунта» меня там назвали порнографом, приравняли к Сорокину. Меня там вообще главным образом ругают. Писать становится интереснее. Происходит как бы завоевание мною Перми – почему-то через Москву.

+– Когда ты пишешь о завоевании Пармы, мне кажется, что ты жалеешь о русском язычестве – ярком, праздничном, жестоком...

– Сказать, что я о нем жалею, – нельзя: я воспитан в христианской традиции, люблю эту традицию, и в жестоком мире язычества мне было бы душно. Христианство обречено воевать. Там, где оно есть, – неизбежно возникает конфликт. Язычества жаль как некоего культурного феномена, жаль его мифов, его страстей... но это хорошая тема для литературы, а не мир для жизни.

В России всего на всех не хватает

+– Тебе не кажется, что русские все время завоевывают сами себя? Все время стремятся доминировать, демонстрировать друг другу превосходство? Даже если двое русских встретятся в пустыне – они испытают раздражение, а не радость...

– Ну, насчет пустыни ты хватил, но некоторое объяснение тому, о чем ты сказал, у меня есть. Россия – страна, в которой, несмотря на ее фантастический объем, всего мало. Не хватает на всех. Жизнь идет настолько суровая, что она сопряжена с постоянным добыванием необходимого. И потому люди раздражают друг друга: все время кажется, что появился новый конкурент в борьбе за хлеб, воду, воздух... В литературе почему-то такая же история, хотя тут уж вовсе не понятно, за что бороться.

+– Я прочел, что у тебя был свой краеведческий музей...

– Музейчик, скажем так. Он вырос из детского кружка. Краеведческого.

+– Ненавижу краеведческие кружки!

– Почему, интересно?

+– Ну а зачем «знать свой край»? Я же мог родиться в любом другом краю, это не мой выбор. Скучно.

– Если честно, это было самым интересным из всего, что я вообще делал в жизни. Интереснее даже литературы, наверное. Думаю, что я хороший учитель, – здесь я в себе уверен. Это не было краеведение в собственном смысле слова. Это было то, что Грин называет «отделкой щенка под капитана». Брались щенки и отделывались. Я водил их в походы по Чусовой, мы учились строить барки, вырезали макеты вогульских жилищ... Детям это было по-настоящему интересно. Судьбу их я потом пристально отслеживал. И дети, которые всеми этими делами горячо интересовались, преуспели в жизни значительно больше, чем те, кто цинично от этого отмахивался. Почему надо этим заниматься? Я сам не люблю скучного слова «краеведение». Но в провинции слой культуры чрезвычайно тонок. Часто – почти невидим. И людей надо учить истории, учить элементарно смотреть по сторонам – а делать это приходится на том материале, который под рукой. Под рукой у нас – только своя история и свои леса.

Словечки подбирал по словарям

+– Где ты так выучился строить барки?

– Последняя барка была построена в 1918 году, так что мое присутствие на ее строительстве было проблематично. С 1918 года дешевле и проще стало возить грузы по достроенной у нас железной дороге. Все мои сведения в области пермского кораблестроения – сугубо теоретические, а лексику для описания этого дела я подбирал по словарям. Ищешь слова с пометкой «перм.», «губ.» – и этими диалектизмами насыщаешь описание.

+– Никогда не мог понять, зачем тебе это нужно. Можно же написать человеческими словами. Это что, создание особой среды?

– Меня многие попрекают тем, что книгу из-за обилия местных слов и специальных терминов трудно читать. Была даже версия, что я таким образом отфильтровываю, отпугиваю поверхностного читателя... Я никогда не доходил до такого высокомерия – отпугивать и отбраковывать читателя. Если честно, я сам не понимаю, почему я это делаю. Я чисто интуитивно понимаю, что так нужно. Вот... когда ты в детстве читал Жюля Верна, ты что, вникал в смысл всех этих фок-грот-бумс-брамселей? Нет, конечно, но они тебе зачем-то нужны. Ты слушаешь это просто как музыку. А подробнее задумываться не хочу.

+– Ты ведь по образованию журналист?

– Я начал учиться на журфаке, но перешел на искусствоведение. Так что я историк искусств.

+– Есть у тебя любимая эпоха, любимый стиль, если угодно?

– Позднее русское деревянное зодчество эпохи модерн. Иван Павлович Ропет, настоящая фамилия – Петров. Он создал целый стиль – абрамцевский терем, в частности: всякие резные украшения, стилизации под шестнадцатый, семнадцатый века... Много дач в России построено в этом стиле.

+– А в литературе кумиры имеются?

– Алексей Николаевич Толстой. Но не только историческая его проза – «Петр I», скажем, – а и «Аэлита». Да он что бы ни описал – Марс или петровскую Русь, – все выходит одинаково вкусно. У меня вкусы самые простые. Я люблю, например, Ремарка. Меня цепляет Сэлинджер – в наибольшей степени «Выше стропила, плотники».

Кому какое дело до моей семьи?

+– Про что у тебя следующая вещь?

– Про современность. Через год, наверное, закончу.

+– Смешная?

– Смешная и страшная. В общем, надеюсь, пистон будет хороший. Хотя вообще мне особенная запальчивость не свойственна. Иногда интервью берут девушки, я хочу произвести на них впечатление, говорю резкости – их потом цитируют, а дело было только в девушках. Я вообще человек мирный.

+– Про семью ты принципиально ничего не рассказываешь?

– Да кому какое дело до моей семьи?

+– Мне, например, легче писать, когда в комнате кто-то есть. А тебе?

– Когда разгоняюсь, только начинаю, я предпочитаю быть один. А когда разогнался – уже все равно.

+– Есть версия, что с трудными подростками работают обычно те, кому надо самоутверждаться за их счет. Потому что обычные люди недостаточно уважают такого педагога, и вот он идет к детям, причем, как правило, трудным. У тебя не тот случай?

– Не тот, потому что я никогда не любил работать с трудными детьми. Я не люблю блатных, не очень жалую разбойников, даже когда пишу о них, хулиганства не люблю. Особенно меня раздражают постоянная ложь, блатные понты, тяга этих людей к красоте и духовности, хотя на самом деле их интересует только грязь... Я всегда любил хороших детей. И самоутверждаться мне совершенно ни к чему – я люблю, когда кто-нибудь умнее меня. Это как бы снимает с меня часть ответственности.

Tags: #люблю #почему #перми #вообще #очень #кажется #жизни #время #слова #никогда #умнее #алексей #начал #пармы #москве

Дополнительные фотографии