[08.07.2010]

Интервью литературного радио

Я - москвич, закончил 1-й Московский Медицинский институт, работал несколько лет, с весны 1981-го года живу в Штатах. Жил там во многих местах, последние 20 лет - в Нью-Йорке, работаю врачом (специалист по диагностике рака), стихи пишу давно. Последние лет 20 пишу также и по-английски - стихи, прозу и эссеистику - и публикуюсь. Закончил литературный факультет американского университета в Вермонте в 1998 г. Примерно тогда и родилась идея проводить поэтические чтения, смешанные, по-русски и по-английски. Меня пригласили вести такую серию в известном богемном нью-йоркском клубе Корнелия Стрит Кафе, в Гринич-вилледж, и получилась популярная международная поэтическая серия. Из этого родилась идея другого проекта – международного поэтического журнала “Интерпоэзия”. Вначале я его задумал на двух языках, - на русском и на английском, - чтобы они как-то пересекались, т.е., перебросить мост через Атлантику. Это не совсем так получилось, потому что выяснилось, что мало русских, которые достаточно знают английский, ну а наоборот – понятно, еще хуже: русский – крайне сложный язык для иностранцев. Тем не менее, появилось два совершенно разных журнала, и “Интерпоэзия” русская разрослась, появилась на “Журнальном зале” лет пять тому назад и стала популярным международным поэтическим журналом. Что важно подчеркнуть – это журнал не клановый. Это - проект самих поэтов, самих художников. Из тех, кто делает журнал, нет ни одного, который был бы “профессиональным литератором – редактором”. Все мы, как в Америке говорят, - практикующие поэты. Активному автору психофизиология поэтического творчества понятна не из анализа текста на странице - в душе понятно, как это происходит. Наша поэзия - над культурами, между культурами. Я об этом довольно много писал в эссе “Поэт в межкультурном пространстве”, “Поэт в диаспоре”, “Поэзия с акцентом”, и т.д. Все это есть на сайте Журнального зала.

+ Об этом мы еще будем говорить, а сейчас я бы хотел задать несколько вопросов Вам как автору. Как я понял из Вашего представления, Вы начали писать стихи еще будучи в Советском Союзе, до отъезда. А как-то Ваш отъезд повлиял на Вашу поэтику, были ли какие-то изменения в поэтике в связи с переездом в Америку? - Безусловно. Может, Вы помните, что в те годы мы уезжали, расставаясь с близкими, с друзьями навсегда, потому что казалось, что СССР - это тысячелетний рейх; мы были изменниками, у нас отбирали паспорта и советское гражданство и т.д. Моя проблема была в том, что я вырос в семье, близкой к литературе, были знакомые “старшие” поэты и т.д., поэтому я был закомплексован, и из-за этого вышел на поверхность, начал публиковаться, писать “профессионально” довольно поздно, после того, как я уже переехал в Америку. Хотя у меня и была пара машинописных сборничков до отъезда, в конце семидесятых; друзья любили мои стихи. На стихи повлияли потеря дома, поиски нового дома, переезд на “тот свет” (в смысле, в Новый свет), - голос мой огрубел, и я почувствовал, что у меня теперь есть право говорить за самого себя, говорить о своей судьбе. С моей точки зрения, поэзия прямо связана с судьбой, поэзия - ничто иное как, извините за патетику, исповедь души. Душе стало о чем говорить. Я это противопоставляю - может быть, искусной, профессиональной, - но “залитературенности”. + Вы говорили в своем представлении, что Вы пишете не только на русском языке, но и на английском. А что Вы можете сказать о разнице в письме на этих двух языках? - Прежде всего я скажу, что поэт есть поэт. И все разговоры о том, что в Америке нет поэзии, потому что она не так ритмична, а в России – наоборот, есть, - это все, конечно, ерунда. Везде есть поэты, и большие поэты, и меньшие, есть графоманы и т.д., и никогда нельзя сказать, с кем что случится. Поэт – это человек, который находится в состоянии какого-то трения, в несогласии с окружающим миром, что заставляет его делать странные, иногда смешные вещи, - например, взрослому человеку, отцу семейства или дедушке, писать лирические стихи. Естественно, то же самое есть и в англоязычной поэзии, в американской поэзии. Имеется несколько разная политическая ситуация, издательская ситуация, естественно, поскольку это другая культура и другой язык, совершенно другой природы (я имею в виду американский английский язык). И, конечно, получается несколько по-другому. Но та чушь, которую некоторые несут – что там свободный стих, потому что они не умеют писать стихи, а здесь ритмический стих и т.д. – это не так. Существует свободный стих и в русской традиции, в русском языке, и у хороших поэтов - очень хороший свободный стих, у плохих поэтов – плохой свободный стих. Понятно, что у русских плохих поэтов или графоманов – очень плохой силлабо-тонический стих. Это зависит от того, насколько вода “живая”. “Живая вода” стиха, естественно, может быть и в свободном стихе. Меня лично интересует некоторое “расшатывание стиха”. Иногда мне говорят, что у меня число слогов не совпадает... А мне - на голос ложится. Я работаю с голоса. Но есть, с моей точки зрения, существенная разница между психофизиологией создания свободного и “формального” стиха. В более традиционном стихотворении достаточно одной строчки, музыки стиха, которая уже висит в воздухе, имеется эмоциональная структура, этот сгусток эмоционально-звуковой энергии, - он уже есть. Вы можете текст отложить, покурить, потом вернуться к этому через день-два, но стихотворение – оно уже есть. Я не говорю, что это всегда бывает, но это более характерно. Для свободного стиха, - в частности, по-английски, но и по-русски тоже, - для того, чтобы он был эмоциональным ударом, эмоциональным выбросом, лучшая практика – немедленное записывание. Это должно быть как лезвие, которое идет вниз, в ткань эту поэтическую вторгается. Поэтому, например, когда я пишу свободным стихом (в основном, по-английски), я себе часто говорю: не думай, нельзя думать, нельзя думать, потому что здесь идет живая речь. Потом ты правишь, начинается настройка, подстройка и т.д. Но в тот момент, когда идет этот речевой эмоциональный поток, нужно сразу записывать. В этом смысле свободный стих сложнее. Но тогда чувствуется вот это напряжение, чувствуется эмоциональная струна. Потому что, если делать не с голоса, не с речи, а на бумаге, как это многие делают, получается “малахольная селедка”. Там какие-то мысли высказаны, а мысли – это вещь нежелательная для стихов. + То-есть, у Вас на английском языке свободный стих, а на русском – рифмованный; в этом разница? - Не абсолютно, но в какой-то степени это так. Я придерживаюсь теоретически точки зрения, что поэт является медиумом, носителем, а язык – это вещь вторичная. Язык надо, естественно, знать хорошо, нужно учитывать его особенности. Русский язык – мягкий, уклончивый, как говорится, инфлективный: может быть так, а может – и так; русский язык – сослагательный. Английский язык, особенно американский английский, - жестче. Кстати говоря, поэтому свободный стих – естественный для английского языка, потому что, если вообще ты знаешь, что делаешь, получается жестко и ритмически хорошо. Для того, чтобы сделать жесткое, ритмическое стихотворение свободным стихом по-русски, нужно иметь очень сильный эмоциональный выброс, и тогда это будет звучать как стихотворение, а не как перевод. + Я слышал мнение – один из поэтов, который тоже пишет на двух языках, говорил, что в русском языке все проще, возможна инверсия, а в западном языке с инверсией сложнее, там не поставишь слова в любом порядке, и это ограничивает... - Совершенно верно. Не будем забывать также о том, что в русском языке количество рифмующихся слов в несколько раз больше, чем в английском (по-моему, в три, или три с половиной, я сейчас не помню статистику). В итальянском языке много рифмующихся слов, и вот посмотрите – в итальянском очень хорошо получается классический размер. В этом, кстати говоря, серьезная проблема с переводом. + А является ли трение с окружающей средой необходимым условием для творчества? - Абсолютно. Это совершенно не обязательно должно быть пьянство с попаданием в милицию (или полицию), или попытки самоубийства, или развод и т.д. Это может быть чрезвычайно внутренний, герметический процесс, но, безусловно, должен идти какой-то процесс ксенофобического восприятия мира, трения с миром. Примечательный пример – это мой любимый друг и интереснейший русский поэт Владимир Салимон, который живет вот уже много лет довольно спокойной жизнью, скорее сидячей (или лежачей), через которую при этом мир проходит и постоянно вызывает конфликт, и постоянно выливается в продукцию стихов, по большей части совершенно замечательных. Есть люди, которым необходимо, как Гумилеву, путешествовать по миру, стрелять, охотиться на львов и тигров... Это совершенно не обязательно, но должен быть конфликт. Например, для меня история, в этом смысле, важна и сейчас, история не успокаивающее чтение перед сном, а реальная драма или трагедия, которая прорастает в наше время и имеет прямое отношение к каждому. Я воспринимаю первую мировую войну, как будто это произошло со мной и вчера. + Разделяете ли Вы взгляд, что благополучная ситуация в экономике и в повседневной жизни не способствует развитию искусства? И повлиял ли кризис в хорошем плане на творчество? - Не считаю. Я думаю, что настоящее творчество – это совершенно автономный процесс. Внешние обстоятельства могут влиять на рынок, на продажу картин, на возможность издавать поэтические книги, на возможность закупать вино, водку и колбасу для фуршетов после поэтических чтений – на это может влиять. Но на продукцию художественную, настоящую, по-моему, это абсолютно никак не влияет. Я хочу вспомнить замечание Иосифа Бродского в одном из эссе в его книге “Less Than One”, в котором он развенчивает идею, что катастрофы, колоссальные посадки, репрессии и прочее создали Мандельштама, Ахматову и т.д. Бродский в этой книге абсолютно правильно пишет, что Мандельштам был великим поэтом уже во время первого своего сборника “Камень”, когда он жил вполне благополучной жизнью, гулял с друзьями по Петербургу и т.д. Конечно, внешние обстоятельства влияют на звучание голоса, в какой-то степени – на тематику, но они не создают поэта. Это – событие автономное. + А знаете ли Вы каких-то американских поэтов, общаетесь ли с ними, можете ли назвать какие-то фамилии? - Ну, конечно, я живу этой жизнью, у меня много друзей, коллег, соратников и т.д. Я являюсь одним из ведущих поэтических серий в Корнелия Стрит Кафе, известном арт-клубе Нью-Йорка. Есть, конечно, несколько имен знаменитых, больших американских поэтов – достаточно назвать (из живущих) Чарлз Симик, Джон Ашбери, Марк Стрэнд, Луис Глук. Поэты, которые мне близки и которые являются друзьями: поэт, который живет в Мэйне, в глубине Америки, Бэрон Уормсер; мой соратник по Корнелия Стрит Кафе, изумительный нью-йоркский поэт Анджело Верга, Роджер Вайнгартен, основатель известного факульткта писательского мастерства в Вермонте. + Много ли Вы знаете поэтов, которые успешно пишут на нескольких языках, могли бы Вы назвать кого-то? - Авторов, которые профессионально пишут по-русски и по-английски, крайне мало, их можно перечесть по пальцам двух рук, а скорее всего, даже одной руки. Кроме Вашего покорного слуги, известный поэт – Алексей Цветков, который пишет очень хорошие стихи по-английски. С моей точки зрения, они у него немножко звучат, как Цветков по-русски, что мне как бы меньше нравится, но это неважно. Важно то, что это – профессиональные, хорошие стихи большого поэта, который это делает несколько по-другому. Нью-йоркский поэт Ирина Машинская, у которой тоже много публикаций в “Журнальном зале” и которая очень хорошо пишет по-английски, так же, как и по-русски. Молодой поэт, очень талантливый, Александр Стесин, тоже наш нью-йоркский автор, который, к сожалению, практически совсем оставил писание стихов по-английски, хотя у него даже была книжечка, и пишет только по-русски последние несколько лет. Есть Катя Капович, которая живет в Бостоне. У них есть с Филиппом Николаевым свой журнал “Фулкрум”. Катя – хороший поэт по-русски и хороший поэт по-английски, у нее свои, интересные стихи. Филипп Николаев – редкий вариант:автор, для которого родной язык русский, но который пишет только по-английски. Он очень хороший, установившийся, много публикующийся поэт. Я наверняка кого-то забыл, но это – основные люди из тех, кто пишет профессионально. По какой-то странной причине, хотя русскоязычных людей в Америке очень много (а также – в Англии), но пишущих профессионально на двух языках - очень мало. Я назвал, может быть, всех основных. Что касается авторов из других культур – их намного больше, особенно испаноязычных - латиноамериканцев, мексиканцев, - или восточноевропейцев (поляков, румын). По какой-то причине этих людей больше. Одним из больших, важных проектов журнала “Интерпоэзия” было издание уникальной антологии, которая называется “Stranger at Home”, то-есть “Чужой дома. Американская поэзия с акцентом”. В ней мы, после очень жесткого отбора, с редакционной коллегией, состоящей из двух иммигрантских поэтов (я – главный редактор, и румынская американская поэтесса) и двух известных крупных американских поэтов, знающих только английский, собрали примерно 40-50 поэтов, которые пишут на английском как на втором языке (то-есть, поэзия с акцентом). Получился весьма успешный проект, интересная антология, которая по всему миру разошлась. Мы решили раз в год-два обновлять и публиковать новый сборник таких авторов. Мы отбираем только тех авторов, у которых достаточно много публикаций, которые являются профессиональными поэтами. В журнале “Арион” в этом году вышло мое эссе “Поэзия с акцентом”, рассказывающее об этой антологии, с цитатами текстов поэтов. Это важный проект, потому что он открывает новую страницу в американской традиционной культуре. Мы ее меняем. + Могли бы Вы назвать поэтов, для которых английский язык не является родным, но при этом они внесли вклад в англоязычную литературу? - Да, конечно. Есть крупные имена, например, Нина Кассиан, выдающийся европейский, румынский поэт, которая стала писать по-английски поздно, но которая является известным американским поэтом. Чарльз Симик, серб, Пултцеровский лауреат, который по “техническим” причинам в антологию пока не вошел, но мы надеемся, войдет в будущем; Андрей Кодреску, известный румынский американский поэт. Но дело даже не в этом; в антологии - 40-50 человек, из которых 10-20 являются очень сильными поэтами, и у которых американский стих звучит несколько по-другому, не только потому, что, скажем, китаец пишет о каких-то китайских реалиях, или, например, итальянец из Сицилии вспоминает свою сицилийскую бабушку и лазанью, которую она готовила... Это все так, но дело не в этом, - звук другой. Должны быть правильная грамматика и синтаксис; все остальное – чем “страннее”, тем лучше. + Русскоязычные поэты, которые живут в Америке – общаются ли они между собой, включены ли они в общий культурный контекст? - Русские поэты, живущие в Америке, друг друга знают. Сейчас в Нью-Йорке, сложилась благоприятная ситуация: появилась, как говорит Бахыт Кенжеев, “критическая масса” - в одном городе оказались Бахыт Кенжеев, Алексей Цветков, Владимир Гандельсман, из молодых – Григорий Стариковский, Александр Стесин, также – Ирина Машинская, Олег Вулф. Имеется несколько русских журналов и издательств. Сложилась “критическая масса” авторов, которые поддерживают диалог и которые периодически встречаются на взаимных поэтических чтениях, или когда кто-то приезжает из России и выступает. Включение в общую культурную жизнь Соединенных Штатов варьирует. Я в ней участвую, активно публикуюсь по-английски и т.д.; Алексей Цветков проявляет к этому интерес и начал публиковаться; Ирина Машинская публикуется по-английски. Некоторые не проявляют ни малейшего интереса и остаются полностью в пласте русскоязычной культуры. Странным примером является Бахыт Кенжеев, замечательный русский поэт, который великолепно знает английский язык, является профессиональным синхронным переводчиком, но который до недавнего времени не испытывал ни малейшего интереса писать по-английски, поддерживать какие-то контакты и т.д. Это – его художественная позиция, дело вкуса. + Есть ли публикации на русском, то-есть, есть ли достаточная аудитория, чтобы собраться на поэтический вечер поэта на русском языке, или купить журнал, где напечатаны стихи на русском языке? - Конечно, есть, но только в нескольких больших городах, - прежде всего, в Нью-Йорке. Русскоязычных людей довольно много и в других городах, но в Нью-Йорке накопилось достаточно интеллигенции, читающих людей (и даже молодых людей, которые приехали совсем юными, в последние 10-15 лет, которые интересуются литературным процессом). В других местах - в гораздо меньшей степени (Бостон, Филадельфия), - там люди собираются на поэтические чтения, но это скорее способ такого культурного развлечения: точно так же могли пойти пойти на выступление гитариста, или авторской песни, или камерной музыки. + Ну, а какова аудитория поэтическоговечера: 10 человек, 20, - ну, в среднем? - В зависимости от места, организаторов и, естественно, автора – от 20 до 80 человек. + Теперь мы более подробно поговорим о журнале “Интерпоэзия” - чья была идея создать этот журнал, как это работает, как вы ищете авторов? - Идея это была моя. Какое-то время тому назад я понял, что надо создать профессиональный поэтический журнал “над культурами”. Между прочим, здесь важно упомянуть, что в русской литературной традиции почти не было таких журналов. Имеется традиция старых “толстых журналов”, куда все хотят попасть. 15 лет назад Алексей Алехин создал первый – и долгое время единственный – профессиональный журнал поэзии. Вторым, я считаю, был наш журнал, потом появился журнал Кузьмина “Воздух”. Остальное – это журналы, которые печатают и поэзию, в большей или меньшей степени, и являются, в этом смысле, толстыми журналами. Второе - мне хотелось создать журнал, который был бы над культурами. Странным образом, техническая сложность создания журнала, поскольку мы все находимся в разных местах, с другой стороны, отражает и суть нашего журнала. Часть членов редколлегии находится в Нью-Йорке, Лариса Щиголь - в Мюнхене, Вадим Муратханов в Москве, Игорь Бяльский – в Иерусалиме. Мы все связаны по электронной почте. + То-есть, это редакция виртуальная. - Абсолютно точно, это виртуальная редакция. Хотя у меня есть зарегистрированная нонпрофитная корпорация в Америке для налогового управления, все это официально и т.д., но редакции, в которую можно открыть дверь, войти, в прокуренной комнате начать варить кофе или чай, и куда приходят авторы – ее нет. Встречи с авторами происходят виртуально, или во время наших поездок куда-то: то я в Иерусалиме бываю, недавно я был в Мюнхене, сейчас – в Москве. Ну, и люди работают в разных местах; у каждого из них есть какие-то знакомые, они подмечают хороших поэтов. Сейчас - это уже пятый год существования журнала - есть корпус авторов, основных, которых мы собираем по уровню качества и, по каким-то симпатиям, художественным и личным. Мы очень любим авторов новых, авторов из провинции – будь то русская провинция или германская, или американская, - людей, которые талантливы, которым нужна наша поддержка, и которые придется ждать публикации пять лет в ящике какого-то толстого журнала. Основная часть, как Вы знаете, у нас является интернетным журналом, раз в три месяца, а раз в год – печатная антология, куда входит почти вся поэзия – лучшие выборки; так что возможность публикации для талантливого человека велика. Поэтому тут работает целая группа людей, у которых имеются связи, поэтов, которым поэты присылают; и почта наша электронная обваливается совершенно. Потом я смотрю и посылаю еще нескольким консультантам, тоже поэтам. + То-есть, Вы видите некоторые плюсы виртуальной редакции в том, что авторы собираются с разных концов света? - Да, но, с другой стороны, я безусловно страдаю от того, что редко приходится видеться с людьми, с которыми работаешь. Я скучаю по этому. Если бы была возможность хотя бы раз или два в неделю собираться в каком-то месте и обсуждать, и говорить, и попить чаю и т.д., конечно, это было бы счастьем. Но, к сожалению, такой возможности нет. Например, “Иерусалимский журнал”: они регулярно собираются, стали приятелями. Или “Зеркало”, который в Тель-Авиве издается. У меня такой возможности нет. Есть несколько членов редколлегии, которые в Нью-Йорке, три-четыре человека... + Вы говорили о том, что сложился некий костяк авторов – можете назвать несколько фамилий? - С большим удовольствием, потому что это замечательные поэты, - как маститые, так и молодые, - и это очень поддерживает нас. Это Владимир Салимон, Анатолий Найман, Алексей Цветков, Вера Павлова, Владимир Гандельсман, Лариса Щиголь, Александр Стесин, Григорий Стариковский, Борис Херсонский (из Одессы), Евгений Абдуллаев (Ташкент), Санжар Янышев (недавно в последнем номере “Интерпоэзии” вышла большая беседа с ним). + Скажите, пожалуйста, каков тираж этой книги, которая выходит раз в год? - Первые два номера были по 500 или по 1000 экземпляров. А вот этот последний выпуск, который у Вас есть - у него тиража нет. Я сильно верю в эту новую систему, которая называется “print on demand”(то-есть, “тираж по требованию”). Я поехал в Москву, - я заказал, например, 100 экземпляров; я приеду обратно, мне нужно будет ехать с презентацией журнала в Бостон и в Филадельфию – я закажу еще 100 экземпляров. То-есть, имеется договор с издателем, и они печатают ровно столько, сколько ты потребуешь. Это может происходить бесконечно. Вот мою арионовскую книжку “Пересадка” я не могу сейчас получить, потому что ее больше не существует (кроме как на сайте журнала “Арион”). В то время как, если я захочу, через пять лет, или через 10 лет, по какой-либо причине, иметь “Интерпоэзию”, поскольку это - уникальное издание 2008-го года, я это могу легко сделать. Эти книги не гниют на складах, или у кого-то на антресолях, или по гаражам. + Да, это интересная технология. А есть ли в Америке что-то типа толстых журналов, или каких-то поэтических журналов? - Поэтических журналов в Америке сотни, - опять же, в отличие от России. Большинство университетов, колледжей, региональных поэтических групп и т.д. издают свой журнал. Эти журналы имеют разное значение. Журнал, например, университетский, - казалось бы, непонятно, чем он отличается от других. Отличается он тем, кого они публиковали, по именам, как долго он существует, насколько качественной считается продукция. Поэтому, например, какой-нибудь “Ploughshares”, журнал Emerson College в Бостоне – один из наиболее элитных литературных журналов. “Толстых журналов”, в традиционном, российском понимании, почти нет. Никто больше не печатает романов из номера в номер, в трех-четырех номерах. Никому это не нужно, никто не будет читать роман протяженностью в четыре месяца – это просто ритм нашей жизни. Есть солидные журналы, которые печатают рассказы, эссе, интервью, стихи, обзоры; есть такие особые, специальные, известные журналы, как, например, журнал “New Yorker”, который тоже романы не печатает, - они печатают короткую прозу, великолепную эссеистику, и три-четыре стихотворения. Из крупных, маститых академических журналов я могу назвать “Paris Review”, “Yale Review”, “Harvard Review”; есть несколько великолепных богемных журналов. + Но при этом сайтов типа “Журнальный Зал” там нет; то-есть, проект, куда можно войти и прочитать несколько наиболее качественных журналов. - Совершенно верно, это очень хороший вопрос. В англоязычной литературе такого проекта нет. Насколько я знаю, во франкоязычной – тоже нет. В “Журнальном зале”, с моей точки зрения, далеко не все, которые должны были бы быть. А некоторые, может, и не обязательно. В американской литературе, естественно, у журналов есть свои сайты, но такого справочного сайта, такого среза – нет. Это – к сожалению, потому что это крайне удобно и очень профессионально. + А есть ли в Америке какие-то продукты типа литературного радио или литературного телевидения, где любители литературы могут включить и смотреть? - Насколько мне известно, нет. Есть разные программы, например, на так называемом “Public Radio”, которые озвучивают “гуманитарные” проблемы. Там выступают эссеисты, иногда - поэты, но то, о чем Вы говорите, - этого нет. Есть радиостанции – я нескольно раз давал интервью – университетские радиостанции, в которых люди читают стихи, какие-то программы по литературе, но – проект Литрадио тоже абсолютно уникальный. Это, прежде всего, вопрос денег. Университетское радио – это какие-то гранты, которые дает университет для поддержания духа студентов и т.д. Там бывают поэтические передачи, бывают очень хорошие музыкальные передачи, например, отдельная недельная программа “reggae”, или современный рок, или что-то в этов роде. Но аналога канала “Культура” - нет. + Расскажите, пожалуйста, еще об одном Вашем проекте, который называется “Освобожденный Уллис”, антология. - Ну, “Освобожденный Уллис” - не мой проект, это – проект Дмитрия Кузьмина и его группы. Это большой капитальный труд, который вышел несколько лет назад, мне кажется, к прошлому или позапрошлому биеннале поэзии в Москве, и который является довольно полной антологией современной зарубежной русской поэзии. Проект очень хороший и уважаемый. Я в него вошел просто как автор, наряду с другими профессиональными авторами поэзии. + Андрей, на что существует литература в Америке? Вот Вы говорили о грантах, - а есть ли какие-то государственные программы, связанные с литературой, и это только для американцев, или для всех остальных тоже? - Во-первых, есть огромная организация, которая называется “National Endowment for the Arts”, т.е., “Национальный фонд для искусств”. Два года назад здесь был на биеннале поэзии бывший президент этого фонда, американский поэт Дэйна Джойа, сам очень хороший поэт, неотрадиционалист. Они раздают гранты, которые являются очень желанными для всех. Кроме того, существует куча частных грантов и грантов, идущих от университетов. Обычно это распределяется в виде премии или конкурса, когда люди подают свою работу и получают этот грант. Но с этим становится то легче, то туже, - в последнее время, естественно, все хуже, по причине экономического кризиса. + А это – только для тех, кто пишет на английском, или, например, для тех, кто пишет на русском, тоже? - Это, в основном, для тех, кто пишет на английском. Есть какие-то гранты для иностранных авторов, есть гранты от журналов каких-то для переводов, но это, в общем, сложно и редко. + Каковы, на Ваш взгляд, плюсы и минусы глобализации литературы, и не распадается ли, на Ваш взгляд, русскоязычная литература не локальные субкультуры – СНГ, Израиль, США и т.д.? - На вопрос по поводу того, каковы плюсы и минусы глобализации, можно ответить так же как на вопрос “каковы плюсы и минусы того, что имеется четыре времени года?”. Это - факт, с которым ничего нельзя сделать, и с которым, наверно, ничего не надо делать. Сейчас мы говорим о поэзии, об искусстве – это культурный феномен, который связан с языком и с определенным воспитанием в какой-то культуре. Поэтому я думаю, никакой опасности в глобализации нет. Не будут все описывать одну и ту же банку “Кемпбелл суп” Энди Ворхолла. Я думаю, что опасности никакой нет. Ирландцы будут писать о себе, мы о себе - вообще, поэт должен писать о себе, а не являться глашатаем, вестником чего-то и т.д. Я терпеть не могу эти вещи. Поэт должен писать, прежде всего, о себе самом и о своей судьбе, тогда это будет истина. Что касается распадания литературы – я думаю, что она совершенно не распадается. Нет одной единой русской литературы: имеется московская ситуация, израильская и т.п. Я абсолютно не согласен с теми, кто говорит, что нечего выпендриваться: если ты русский автор, ты являешься таким же русским автором, как, допустим, человек, который живет всю жизнь в Москве. Это не так. Интонация другая, звучание другое. Я, например, уехал около 30-ти лет назад; многим кажется, - ну вот, уехал, приехал, - тот же самый человек. Как в фильмах показывают: человек пролежал в коме 30 лет, а потом вышел из комы, и тот же самый. Он совершенно не тот же самый. Там Бог знает, что за это время происходило, и с головой, да и с душой и т.д. Поэтому, я считаю, что есть особенности литературы тех авторов, которые не живут в своем культурном гетто или не только ориентируются на литературную тусовку в Москве, а которые действительно живут где-то и пишут об этом по-русски, или пишут о себе – по-русски. Есть такие замечательные израильские, например, авторы – Семен Гринберг, Александр Бараш, Феликса Чечик. Семен Гринберг, Бараш и Михаил Генделев (покойный) - русские израильские авторы. Поэтому я думаю, что это только обогащает русскую культуру. Вот эта, так называемая, международная русская культура – очень интересный, живой феномен. Пару лет назад мне заказали большое эссе для (хотите, верьте, хотите – нет), новозеландского ведущего литературного журнала, о состоянии современной русской литературы. Я назвал это эссе “Невидимая (или незримая) империя”. Советская империя канула в Лету, а вот империя русского языка не только осталась, хоть и не насаждается теперь, - она развилась, и именно из-за того, что имеется большое количество пишущих и говорящих по-русски людей где-то еще. Русский язык стал из-за этого, так называемым, “lingua franca”, - это язык общения, который у нас общий с человеком, пишущем по-русски в Узбекистане, или в Харбине. Он стал “lingua franca”, подобно современному английскому, французскому, а особенно – испанскому, китайскому и т.д. Русский язык вошел, может быть, в шестерку-семерку великих объединяющих языков мира для огромных пластов людей, которые много лет не живут в России, а некоторые – десятки лет не были в России. + Тот проект, о котором Вы говорили – Ваши вечера, которые Вы проводите в Нью-Йорке – он не коммерческий, или он финансируется правительством или кем-то еще? - Нет, он абсолютно не коммерческий, и он никем не финансируется, это просто такой богемный, художественный клуб... + Там бесплатный вход? - За вход там семь долларов, за что также дают бокал вина или пива. + Насколько русская и американская поэзия интересуются друг другом и много ли переводчиков в Америке? Вы знаете, кто занимается русской поэзией – серебряным веком, поэзией советского времени, современной поэзией? - Это – больной вопрос. С русского на английский хорошие переводы очень редки, и этих переводчиков крайне мало. Мы что-то пытаемся в этом смысле делать, - есть буквально горстка двуязычных поэтов. Проблема в том, что, когда раскрылись двери в связи с перестройкой, все вдруг обратили внимание на поэтов “андеграунда”, опальных поэтов и т.д. Это было очень, что называется по-английски “hot”, то-есть, очень горячая тема; несколько ведущих университетов собрали ударную группу американских поэтов, чтобы переводить русских и скорее, скорее их показать миру. Вот тогда появилась известная антология “Третья волна” ( “The Third Wave”), - в начале или в середине 90-х; еще что-то, какая-то “Голодная зима”, еще одна антология, и т.д. Проблема была в том, что большинство из этих американских поэтов-переводчиков – “середняки”. В Америке ситуация была диаметрально противоположная той, что была здесь. В России, в советское время великолепные, талантливейшие поэты должны были заниматься переводами, чтобы как-то прожить, поэтому русская переводческая школа совершенно феноменальная - как прозы, так и поэзии. Именно из-за того, что этим занимались талантливые люди, сами - оригинальные авторы. В Америке, по понятным причинам, это было по-другому: там яркие, талантливые поэты переводами занимались меньше, а те, которые менее талантливы, занимались переводами много. Поэтому там совершенно другое соотношение получилось. Таким образом, на это дело была брошена целая группа американских “середняков” (конечно, с некоторыми исключениями). При этом, те замечательные авторы, которых переводили, ставшие теперь классиками (“живыми”, как сейчас модно говорить), английского языка не знали или знали едва-едва, поэтому не понимали, что творили их “возлюбленные” переводчики. В этих переводах - колоссальные ошибки, касающиеся интерпретации русской поэтической идиомы, и, что еще хуже, русской культурной идиомы. Это страшно важно при переводе - не только правильно перевести слова. Я сейчас даже не говорю о ритме русского стиха, - я это вообще не хочу трогать, - но еще очень важна русская идиома. Пойди объясни человеку, выросшему в Америке, прошедшему какой-то писательский факультет, который едва знает русский язык и переводит с консультантами, что такое “долбануть полбанки в подъезде”. Вот, например, готовая строка из поэтического текста. Это надо долго садиться и объяснять. Вот это – русская культурная идиома. + А Вы сами занимались когда-нибудь переводом на английский язык чьих-то текстов? - Да, я занимался много, и мне это очень нравится. Это наиболее интересная вещь из переводческой деятельности. Я переводил с английского на русский, у меня довольно много переводов, опубликованных и т.д., но переводы поэзии с русского на английский меня особенно интересуют. Я больше всего переводил серебряный век, и практически все это опубликовано в Америке. У меня есть целая серия стихов Мандельштама, Ходасевича, который мне особенно близок, Блока, Ахматовой и т.д., Я это делаю, естественно, не для денег, а только тогда, когда мне это близко, я чувствую звук, и это ложится на слух и на душу. Например, Ходасевича очень люблю.

Tags: #очень #которые #который #поэтов #например #несколько #английски #журнал #америке #стихи #совершенно #журналов #русски #поэты #авторов

Дополнительные фотографии