Фото: Global Look Press

Эльдар Рязанов: Бог любит сладкое

«Давно запретил себе мороженое»

– Черт, как я вам завидую!

+– Отчего, Эльдар Александрович?

– Вы едите мороженое. Я его люблю больше всего на свете.

+– Ну так давайте возьмем! Это же «Эльдар», вы тут хозяин...

– Во-первых, не хозяин, а директор муниципального предприятия. Этот киноклуб – не моя собственность, просто я его придумал. Мы устраиваем здесь недорогие сеансы и вечера – зато для настоящей интеллигенции. В буфете у меня действительно скидка, но мороженое я себе запретил давно – в смысле здоровья оно малополезно.

+– Ну хотите, я отвернусь?!

– Ешьте, я не завистливый.

+– У вас в фильме сам Бог признается, что любит сладкое...

– В сценарии этот персонаж Вячеслава Тихонова называется «Человек с добрым лицом». Я не уверен, что он Бог. Тихонов давно отказывается от работы, здесь его уговорила дочь, прочитав сценарий. Он все сомневался, не будет ли насмешки над Богом: человек верующий, относится к теме серьезно. Убедился, что насмешки нет. А почему Бог любит сладкое... Видите ли, мне кажется, что у Бога действительно доброе лицо. Он сентиментален, я думаю. Должен любить сказки. Злого или равнодушного Бога представлять себе не хочу.

+– Как вышло, что вы тридцать лет собирались снять кино про Андерсена и решились только сейчас?

– Та, первая заявка была не совсем про Андерсена. Там была история про то, как сказки воспитывают нацию, как андерсеновское милосердие растворилось в ее крови. Мы с Брагинским хотели делать фильм из двух частей: в первой – трудная биография неловкого и неудачливого Андерсена, во второй – удивительная легенда о датском короле Христиане X, спасшем всех евреев во время гитлеровской оккупации. Собственно, это действительно легенда – о том, что король вышел на прогулку с желтой звездой, нашитой на костюм. Этого не было, насколько я знаю. Было иначе: он знал, что датские рыбаки собираются всех местных евреев перевезти в нейтральную Швецию. Об этом донесли гауляйтеру Дании, но король сказал, что ничего подобного не предполагается: он их, так сказать, прикрыл. Сумели вывезти почти всех – только 500 человек остались. Их отправили в концлагерь. Так король лично следил за судьбой каждого, поименно, и Дания – единственная страна Европы, в которой за время гитлеровской оккупации не погиб ни один еврей! Я стал спрашивать себя: почему? И решил: потому, что у них был Андерсен, сентиментальный, чудаковатый Андерсен, внушивший им такие понятия о ценности каждой отдельной жизни. Прошло лет тридцать, я помнил об этом замысле, но смутно. И тут Путин приглашает нас с Ульяновым – нам исполнилось по 75 лет. И спрашивает меня: «Какие творческие планы?»

Грех сказать, у меня на тот момент никаких творческих планов не было. я только что доснял «Ключ от спальни» и собирался вообще с кино завязывать: 24 картины – это, честное слово, много. Но меньше всего мне хотелось предстать перед президентом в качестве человека, у которого нет планов, и я вспомнил «Андерсена».

+– А он что?

– Он сказал, что может получиться полезная картина. И спросил, сколько она может стоить.

+– А вы что?

– Я назвал взятую с потолка серьезную сумму, потому что предполагал сперва совместный проект. Он задумался, а потом сказал: «Мы вам поможем». Фильм стоил, кстати, меньше четверти первоначально названных денег.

+– И помог?

– Я сперва отнесся к этому как к обычному разговору, который нас обоих ни к чему не обязывал. Но потом на меня насел мой продюсер (у нас есть маленькая кинокомпания «Гулливер») и убедил меня вспомнить про это президентское обещание. В результате я стал писать сценарий с Ираклием Квирикадзе, чья голова – кладезь удивительных сюжетов, почерпнутых большей частью из грузинского детства; я даже боялся, что он и Андерсена сделает таким... слегка абреком... К счастью, мы быстро друг к другу приноровились.

+– Из-за этого склада сюжетов вы и сделали его сторожем дурдома?

– Минуточку, не сторожем дурдома, а святым Петром, впускающим Андерсена в рай! Что поделать – мне кажется, что Квирикадзе похож на святого Петра.

+– А Путин посмотрел картину?

– Посмотрел Владимир Кожин, управляющий делами президента. Ему понравилось, а передал ли он копию дальше, не знаю. В любом случае Путин – один из отцов постановки...

+– Так что все претензии, как обычно, к нему.

– Нет, ко мне. Насчет претензий – они для меня стали уже привычкой и даже, как ни странно, показателем удачи. Есть некий люфт – в среднем года два – между картиной и ее настоящим успехом. Я до сих пор помню, скажем, как выходил «Берегись автомобиля» – в шестьдесят шестом, вдобавок в июле, в самое неудачное время, когда его и не посмотрели толком. Прошло несколько разносных рецензий – и все, и я взялся за следующую картину. А через три года выяснилось, что это почти классика.

«ФСБ – это у нас в генах»

+– Ну, а «Бедный гусар» после первого показа лежал пять лет.

– Потому что в восемьдесят пятом началась перестройка, и его тут же выпустили. С «Гусаром» вышло забавно: его ведь никто не запрещал. На полку не клал. Показали один раз – и все, никаких повторов, никакой прессы, словно и не было такого фильма. Мы с Гориным ходили в разные кабинеты и предлагали разные поправки. Например, они нам говорят: «Ну, у вас там публичный дом...» Хорошо, мы перемонтируем, уберем публичный дом. Потом им еще что-то не нравилось на уровне реплик, мы еще что-то соглашались убрать, а картина себе лежала: они делали вид, что исправляют, а мы – что соглашаемся. Хотя и им, и нам было ясно, что камень преткновения совершенно не в публичном доме и не в каких-то остротах, а в том, что это фильм про тайную спецслужбу, отравляющую людям жизнь. И все, и никаких других причин.

+– Как же вы сами себе объясняете бессмертие этой службы?! Смотрите, ведь и в новой картине у вас цензор пережил Андерсена...

– Да, пережил, это мы нарочно сделали. Хотя формально, само собой, он не мог быть на его похоронах, поскольку старше... Там выпало несколько хороших эпизодов, они останутся в телеверсии – она длиннее почти на час и выйдет месяца через три после окончания проката. Понимаете, я действительно не могу ответить на вопрос о феноменальной живучести этой службы, которая следит за порядком в мыслях, за внутренним врагом и прочая. Ведь она была всегда. Первое ее, так сказать, государственное оформление – опричнина, но я убежден, что она была и до опричнины. Помните «Слово и дело государево!» – клич, который кричали, когда собирались донести? И доносили, и это государственно поощрялось! От советской власти осталось очень немногое, с водой выплеснули множество детей, но эта служба уцелела и расцвела пышней прежнего, хотя казалось... много чего казалось. Наверное, это потому, что она у нас как-то в генах. в России это какая-то бессмертная сущность. При этом все про нее все понимают. И терпят. Какой-то самоистребительный инстинкт.

+– Я так понимаю, что тема ксенофобии для вас сегодня особенно важна, почему в «Андерсена» и попал тот давно придуманный эпизод с захватом Дании.

– Ксенофобия – это главная сегодня опасность, и евреи тут далеко не единственные жертвы. Просто так получилось, что в биографии Андерсена действительно есть две опорные точки, которые с этой темой связаны, – почему и выстраивается, что ли, силовая дуга: в четырнадцать лет он действительно видел еврейский погром, и бежал со всеми, и бросал камни. Этот грех слияния с толпой он всегда помнил. А последние пятнадцать лет – видите, какая симметрия – он прожил в семье Морица Мельхиора, еврея. Сам он был, несмотря на всю состоятельность, бездомным, не имел угла, не завел гнезда и называл себя приживалом по призванию. Мельхиоры заменили ему семью. В принципе же дело не в евреях, конечно, хотя лозунг «Бей жидов, спасай Данию!» я и вписал в погромный эпизод... Это могут быть грузины. Могут быть абхазы. Армяне, азербайджанцы, кто угодно. А для многих – русские, в республиках это было... Страшнее этого инстинкта – поисков чужака – действительно ничего нет, потому что логикой он не побеждается. Тут уж в чистом виде зверство толпы. И я пытался показать, как это бывает, – пусть с андерсеновской жестокой сентиментальностью, потому что у нас в картине громят именно игрушечную лавку. На самом деле ничего подобного не было. Но быть могло – я настаиваю на достоверности всех своих допущений.

«Я так нормален, что даже обидно»

+– В том числе и на том, что Андерсен был невинен?

– Ну, это общепризнанный факт его биографии. Это одна из главных претензий Бога к нему: дурак ты, Андерсен, я как мужчина тебя не одобряю.

+– Но он проводил ночи с Йенни Линдт...

– За чашкой чая. Йенни была святоша, что, может быть, и неплохо. В фильме она, конечно, посвободней себя ведет – в реальности она была недотрога, тратила на благотворительность треть всех доходов от своих американских гастролей (уверяю вас, это были серьезные деньги), не имела любовников, была верна мужу-пианисту...

+– Я одного не понимаю: как вы, абсолютно нормальный человек... то есть нормальный в хорошем смысле...

– Можете не извиняться, я не обижаюсь на это определение. Я считаю себя в самом деле абсолютно нормальным человеком. Может, потому, что я не гений.

+– Но как вы могли так понять ненормального? Ведь всякий большой художник по определению немного ку-ку...

– Это придумали люди, чтобы не прислушиваться к большим художникам. На самом деле они очень часто говорят вещи верные и неприятные, и чтобы не обращать на это внимания, изобрели миф, что они ку-ку. Удобно, да? На самом деле в огромном большинстве случаев эта ненормальность – хорошо продуманная маска: либо для самозащиты, чтобы в случае чего сослаться на собственное юродство и спастись от всякого рода обвинений, либо для саморекламы. Не любит человек откровенничать – и нацепляет маску, тоже бывает. Но уверяю вас, в душе художник трезвее самых трезвых.

+– Но какие-то чудачества и патологии у вас обязаны быть?!

– Например, я полный дебил в технике. С трудом ориентируюсь в кнопках мобильного телефона. Никогда не чинил никаких приборов – все способности в этом смысле на уровне вкручивания лампочки. Но у меня есть оправдание: я заканчивал школу в военные годы, физику всегда преподавали мужчины, все они были на фронте. Я просто не учился этому.

+– Но все комбинированные съемки у вас всегда очень чисто продуманы – вспомните летающий паровоз из «Небес обетованных»...

– Исключительная заслуга мосфильмовских умельцев. Этот паровоз перед вами, в клубе «Эльдар», на макете. От него требовалось только крутить колесами и светить фарами. Все остальное – дальние крыши, линию горизонта и летящих за ним собак – досняли отдельно и хитрым образом совместили. Не знаю, сколько это стоило бы на Западе, но у нас вся картина была снята на медные деньги.

«Где я и кто меня снимает?!»

+– Я гляжу, у вас образовалась замечательная когорта молодых единомышленников, с которой вы делаете третью картину подряд...

– Да. Вместо старых, которые стали так жестоко меня бросать, появились замечательная Алена Бабенко, разная во всех ролях и не страдающая никакой звездностью; Сергей Маковецкий и Сергей Безруков, молодой Станислав Рядинский, Алексей Рыбников, в «Карнавальной ночи-2» – молодой сценарист Сергей Плотов...

+– Как вы его нашли?

– В отчаянии, когда надо было буквально за неделю писать сценарий и в сентябре приступать к съемкам. Я лежал в поликлинике под пиявками, лечил позвоночник – и поскольку поликлиника рядом с домом актера, решил заглянуть к Маргарите Эскиной. У них там бывают замечательные капустники. Я попросил список ребят, которые для нее пишут. Троих оттуда я знал и отмел сразу же. Из остальных решил выбирать буквально методом тыка – ткнул пальцем, закрыв глаза, и попал в Сергея Плотова. Позвонил ему. Полчаса пришлось его убеждать, что это не розыгрыш. Сценарий написали быстро и с удовольствием. Я вообще довольно легко снял «Карнавальную ночь-2», в ДК Московского электролампового завода, – у телесъемки свои преимущества: видеозапись, четыре камеры... Нам было весело, как будет зрителю – посмотрим.

+– И что вы можете сказать об этих молодых артистах, на которых катят столько бочек?

– В большинстве своем это замечательные люди, у которых одна проблема: они торопятся все и сразу. Успеть в неделю на пять съемок одновременно, пока можно, построить дачу и заснять ее для «Семи дней»... Я легко вижу по их мимике, как они, приехав на площадку, восстанавливают происходящее: «Так, где я? Москва или Ленинград? Кто меня снимает? Что за картина? Кого играю?» – и все вспомнив за полминуты, приступают к работе. Я их не виню: такое время досталось.

+– Позвольте вам не поверить насчет ухода из профессии...

– Да я и сам не уверен. Я после каждой картины испытываю сильнейший соблазн больше ничего не снимать – а потом приходит идея. Главное, чтобы она не повторяла предыдущие. Мне неинтересно делать то, что я уже умею. Если сейчас сумею придумать то, чего не делал еще никогда, – наверное, опять не удержусь.

+– Главное, не слушайте тех, кто упрекнет вас в сентиментальности...

– В этом, а также в сказочности, нереальности и утешительстве меня упрекали всю жизнь. Лично я не вижу в этом ничего дурного. На свете нет ничего по-настоящему важного, кроме милосердия, и напоминать о нем в сказках – занятие вполне достойное. Бог тоже любит сказки и любит сладкое. И не стыдится этого, я думаю.

Дополнительные фотографии

Фото: Global Look Press

Посмотреть фото

Эльдар Рязанов - фотография из архивов сайта

Посмотреть фото