Автор: Лариса Малюкова [10.05.2006]

ЕВАНГЕЛИЕ ОТ АНТОНА ПАЛЫЧА

+— Насколько отрегулированы вопросы авторского права, в частности с итальянским издательством Фельтринелли? — Пока решен вопрос показа только по России и СНГ, продюсеры (компания «Централпартнершип») приобрели права у наследников. Мои просьбы связаться с Фельтринелли не были услышаны. Сейчас продюсеры пытаются что-то предпринять. Но логично предположить, что цена на завершенную картину будет выше. Впрочем, деталей не знаю. +— Кажется, о Пастернаке на экране вы думали давно. Ведь это не предложение продюсеров? — Примерно год их уговаривал. Благодарен, что «ЦПШ» решился. Знаете, любое обращение к классике — способ высказаться о том, что у тебя накипело. Способ, скажем высокопарно, выяснения отношений с родиной. Много лет мечтал сделать «Живаго». +— Экранизации сейчас растут как грибы. Для многих это знакомство с книгой на экране. — Есть два разных пути. Думаю, буквальная подтекстовка классики — заблуждение. В последнее время мы видели несколько экранизаций, трепетно следующих «букве». Я же пригласил писать сценарий Юру Арабова, талантливого, самодостаточного автора. +— Как была сформулирована задача? Ведь вы имели дело с прозой, трудно экранизируемой. — Именно поэтому в кино ее искусственно приводят к какой-то упрощенной модели — скажем, к мелодраме, как американцы. Мы выбрали путь разговора с автором в новом жанре кино — телеромане, диктующем свои условия. Драматургия имеет свои законы. Ради драматургической концентрации приходилось отходить от книги. Роман лишен выписанной психологии, ясно очерченных героев, они даны скорее в ощущениях. Поэтому у каждого читателя — свой роман, свои Живаго, Лара. Необходимо почувствовать этот мир плотно и уже внутри выстраивать связи. Нас привлекали генотипы, которые мы видим, понимаем, сами отчасти к ним принадлежим. Снимал бы я в 70-е — была бы другая история. Лара — Рита Терехова, Живаго — Солоницын. Сейчас все иное. Там есть тепловое излучение конфликта. Все крутится вокруг того, что трое мужчин загипнотизированы маленькой женщиной с невероятной внутренней силой, с ощущением абсолютной свободы внутри. Женщина вроде бы понятна, но абсолютно недосягаема. L,etrangere — чужая, полуфранцуженка, полубельгийка, родившаяся в провинции на Урале, то есть усвоившая инстинкты русской жизни. С другой стороны, в пиковые моменты жизни — абсолютно иной человек. +— В нынешней киновариации возросла нагрузка характера Комаровского. На протяжении всего фильма развивается его внутренний конфликтный диалог с Живаго. — Я прочел «Живаго» на втором курсе. Довлатов на ночь дал, на папиросной бумаге. В оглушительное впечатление вкралось ощущение опасности: не дай бог в коммуналке кто-нибудь подсмотрит… За много лет возникло огромное число наслоений — культурных, исторических, жизненных. Например, уже невозможно рассматривать историю Лары без Набокова. Выкинуть чувственный опыт, накопившийся за эти сорок лет. Вот почему для меня важнее воплотить дух, не букву. Чем меньше след в след идем за автором, тем больше тень его сопровождает нас. Поэтому обидно, когда читаю в газете: «Напозволяли себе…». Как о сборище недоумков, насовершавших кучу нелепых ошибок. Вместо того чтобы задуматься: а почему так? Комаровский в романе несколько простоват. Соблазнитель, мерзавец, преследующий Лару. +— Но простительное чувство всепоглощающей страсти… — Все же дрянной человек. Любопытно, что по происхождению поляк. Поляки всегда считали себя угнетаемыми, притесненными. Восставали, а в то же время делали блестящие карьеры. Подобных Комаровских, шагающих «над» страною, сегодня пруд пруди, все они на плаву. Заметьте, не только в бизнесе, но и среди нашего круга. Можно было бы зачислить его в негодяи, если бы он не был одержим и снедаем любовной страстью. Для меня человек, способный к любви, — личность. Я ему сочувствую. +— Плюс невероятный масштаб актера… Мне кажется, Янковскому удалась одна из самых ярких ролей в его биографии… — Для чего мне нужен был Олег Иванович? В нем — изумительное рефлексирующее начало. Играет вроде бы силу, наглость, а внутри такие болевые зоны… Когда он с разбитой головой говорит с Живаго о Ларе, чувствуется, как гибельно ее любит. +— Каким образом вы намеревались преодолеть некоторую сконструированность романа, в котором авторские рассуждения распределены в разных долях между персонажами?.. — В романе есть монологи по шесть страниц. Это не для кино. В кино важно, что откуда проистекает. Ведь сам Юрий вырос в семье под сильным влиянием приемного отца. Такое чеховское христианство, иногда даже в пародийной форме, необходимо. Без него непонятен герой. А в английской и американской версиях в Живаго ищут портретное сходство с Борисом Леонидовичем. Почему выбран Омар Шариф? За лицо «арабского скакуна». Но ведь Живаго — типология русского характера, в нем надрыв и стремление к жизни по совести, которое в каждом из нас. Другое дело, получается или нет. Выражаясь условно, это Антон Палыч, родившийся не в 60-м, а в конце 80-х. +— И доктор, и писатель, и человек совестливый? — А тут революция, гражданская война, гибель империи. До какого года он бы дотерепел? Где? В Соловках? Или, подобно Живаго, заперся бы в творчество, писать правду, прикинувшись полусумасшедшим, сохраняя себя в себе? Знаете, существует разделение по половому признаку в восприятии Живаго. Мужчины его более-менее понимают. А женщины часто «вешают вину». Одну сделал несчастной, другую. Не борец, плывет по течению. А мог выбрать свой стан в борьбе непримиримых. Но в том-то и масштаб этой личности: не выбрав ни правых, ни левых, остался верен самому себе, своим ощущениям. И Лару отдал, спасая от гибели, которая уже предречена. Мне хотелось эту спасительную идею довести до конца. Что все, кого он любит, выведены в зону безопасности. Живы. +— Живаго, с одной стороны, русский Гамлет, с другой — Эдип, прозорливый слепец, страдающий от чувства собственной вины… — В русской традиции герой — не тот, кто размахнулся и ударил. Человек, совершивший нечто, теперь переживающий. С обостренной совестливостью. Это наш герой. Идем за ним, сочувствуем, улавливаем сходство. Чувство «обожженной совести» приводит героя к выводу о том, что не бывает незаслуженных страданий. Свое омертвение в партизанском лагере он принимает как кару, осознание необходимости нести свой крест. Я пытаюсь моделировать внутреннюю оправданность поступков по самому себе. Бывали в жизни зоны, особенно в советские времена, когда участвовал в каких-то ненужных мероприятиях, а внутренне был где-то далеко. Хотя, думаю, у нас ничего не меняется. Кроме атрибутики. Спекулянты и фарцовщики сейчас национальные герои, элита. Тема денег — вчера парвеню, сегодня — почитаема. Но даже в той ситуации тотального стукачества и истребления люди внутренне сохранялись лучше. Распространение долларовой религии доконало интеллигенцию. При большевиках все было понятно: одни пресмыкаются перед властью, другие пытаются сохранить себя, и все знают, что делать неприлично. Была система ограничений и табу. +— Вы акцентировали в этой истории болевые точки современности? — Не бывает фильмов только об истории. «Ломоносова», «Вавилова», «Русский бунт» мы снимали про сегодняшний день с его болью. Если этого нет, то кино —умозрительное дежа вю. В чем прелесть работы над такой литературой? Это изумительная система провокации для каждой личности. Прежде всего — актера. Дабы он открыл свое нутро, истинные реакции. Природа телевидения этому способствует. Ведь ТВ — глазок, вы подсматриваете за чьей-то душой. Если душа на ваших глазах раскрывается, испытывается чувство родства, внутренней близости. Если симулируют что-то, даже мастерски… вы не верите. +— А лица… Важная тема для Пастернака, замечающего, как лица уникальные, благородные превращаются в свиные рыла… Во время распределения ролей вы думали о лицах? Вот, например, у Чулпан лицо современное и в то же время немножко «дикое». — Распределение ролей — не столько подбор обликов, сколько столкновение индивидуальностей. Важно соотношение этих человеческих особей — допустим, Чулпан и Вари (Варвара Андреева сыграла Тоню). Существование одной отрицает существование другой. Что же касается лиц. Все-таки у каждой эпохи свои стереотипы красоты. Мы старались хранить верность эпохе в реквизите, прическах, костюмах, поведении… +— Это, наверное, труднее всего, все утрачено: жесты, манеры, речь… Не уходящая — уже ушедшая натура. — Но есть и генетическая память. Тут не столько работа по профессиям, сколько игра друг с другом и с тенью прошлого. Я старался, чтобы не лезла явная киношность. Сегодняшнее кинозрелище диктуется количеством планов. У меня целые эпизоды сняты одним планом. Люди погружены во взаимодействие. Мы наблюдаем за происходящим на наших глазах — в комнате, лесу, голом поле. Камера плавает, персонажи живут «под камерой». Нет «поставленного кино», когда все замирает: крупный план одного, другого, восьмерка… Меньшиков и Хаматова позволяли себе открывать потаенные зоны, не бояться быть некрасивыми. Я настолько привык к их душевной жизни, к конфликтам, которые они приносили с собой… +— Вы говорите об актерах как о персонажах? — Я уже не замечаю этой черты. Для меня это не назывные персонажи, а те самые люди, оказавшиеся в драматичнейшей ситуации, принесшие сюда свои характеры. Горобченко Сергей, например, из «Бумера» пришел на нашу встречу, выучив том Пастернака. Меня изводил… Читал беспрерывно. Эта работа что-то изменила в нем самом. Хотя не знаю, надолго ли. Может, опять вернется в «Бумер». +— Как вы определяли для себя христианские мотивы романа, его откровенную евангельскую тематику, идею жизни как жертвы, описание революции как Страшного суда? — Мне кажется, в основе этого произведения лежит Евангелие, но словно пересказанное Антон Палычем Чеховым. Остались воспоминания одного человека, написавшего, что Борис Леонидович сам не подозревал, насколько Чехов на него подействовал: в поэзии, в человеческом поведении… Думаю, что каждый подобный фильм — некая акция, которую предпринимает группа людей с целью смягчить нравы в обществе. Чтобы люди могли поразмышлять, кто же они в этом мире. И что есть наша родина и наш народ? От того, что нас провозглашают то советской властью, то антисоветской, мы-то сами меняемся?

Tags: #живаго #жизни #человек #время #кажется #думаю #поэтому #внутри #например #почему #чувство #ролей #герой #евангелие #насколько

Дополнительные фотографии