Какая из меня опора власти? Обрезан, образован и брезглив. Отчасти я поэтому и счастлив, но именно поэтому - пуглив.

Господи, в интимном разговоре дерзкие прости мои слова: сладость утопических теорий - пробуй Ты на авторах сперва.

Система на страхе и крови, на лжи и на нервах издерганных сама себе гибель готовит от рака в карательных органах.

Еще настолько близко к смерти мы не бывали, друг и брат. Герой-стратег наш глобус вертит, а сокращенно - Герострат.

Россия тягостно инертна в азартных играх тьмы со светом, и воздается лишь посмертно ее убийцам и поэтам.

Наши мысли и дела - белее снега, даже сажа наша девственно бела; только зря наша российская телега лошадей своих слегка обогнала.

В России так нелепо все смешалось, и столько обратилось в мертвый прах, что гнев иссяк. Осталась только жалость. Презрение. И неизбывный страх.

В нашей жизни есть кулисы, а за ними - свой мирок, там общественные крысы жрут общественный пирог.

Как у тюрем, стоят часовые у Кремля и посольских дворов, пуще всех охраняет Россия иностранцев, вождей и воров.

Нам век не зря калечил души, никто теперь не сомневается, что мир нельзя ломать и рушить, а в рай нельзя тащить за яйца.

Ждала спасителя Россия, жила, тасуя фотографии, и, наконец, пришел Мессия, и не один, а в виде мафии.

Ни вверх не глядя, ни вперед, сижу с друзьями-разгильдяями, и наплевать нам, чья берет в борьбе мерзавцев с негодяями.

Пахан был дух и голос множества, в нем воплотилось большинство, он был великое ничтожество, за что и вышел в божество.

Сезонность матери-природы на нашу суетность плюет, и чем светлей рассвет свободы, тем глуше сумерки ее.

Напрасно мы стучимся лбом о стену, пытаясь осветить свои потемки; в безумии режимов есть система, которую увидят лишь потомки.

Во всех промелькнувших веках любимые публикой цезари ее самое впопыхах душили, топтали и резали. Но публика это терпела, и цезарей жарко любили, поскольку за правое дело всегда эти цезари были.

Крутится судьбы моей кино, капли будней мерно долбят темя, время захмеляет, как вино, а вино целительно, как время.

Не в том ли загадка истории русской и шалого духа отпетого, что вечно мы пьем, пренебрегши закускою и вечно косые от этого?

В любви и пьянстве есть мгновение, когда вдруг чувствуешь до дрожи, что смысла жизни откровение тебе сейчас явиться может.

Святая благодать - влеченье к пьянству. И не понять усохшему врачу: чем век я приколочен временем к пространству, тому, а сквозь бутыль - теку, куда хочу.

Не будь на то Господня воля, мы б не узнали алкоголя; а, значит, пьянство не порок, а высшей благости урок.

Не мучась совестью нисколько, живу года в хмельном приятстве; Господь всеведущ не настолько, чтобы страдать о нашем блядстве.

Понять без главного нельзя твоей сплоченности, Россия; своя у каждого стезя, одна у всех анестезия.

Живя в загадочной отчизне, из ночи в день десятки лет мы пьем за русский образ жизни, где образ есть, а жизни нет.

За стойкость в безумной судьбе, за смех, за азарт, за движение - еврей вызывает к себе лютое уважение.

Сквозь королей и фараонов, вождей, султанов и царей, оплакав смерти миллионов, идет со скрипочкой еврей.

Евреям придется жестоко платить за то, что посмели когда-то дух русского бунта собой воплотить размашистей старшего брата.

Еврейство - очень странный организм, питающийся духом ядовитым, еврею даже антисемитизм нужнее, чем еврей - антисемитам.

Когда народы, распри позабыв, в единую семью соединятся, немедля обнаружится мотив сугубого вреда одной из наций.