Швыдкой: Авторское право — не только для ИИ, но и для писателей за рубежом
19.04.2026 06:30:00
Январь 1948 года, лаборатория Ледерле в Перл-Ривер, Нью-Йорк. Хилари Копровский берет пробирку с жидкостью, в которой плавает аттенуированный вирус полиомиелита, и выпивает залпом. Коллеги замерли. Никто раньше не делал такого — не испытывал на себе живую вакцину от болезни, которая калечила десятки тысяч детей ежегодно. Но Копровский был уверен в своей работе. Он ослаблял вирус месяцами, пропуская его через мозг хлопковой крысы, культивируя в куриных эмбрионах. Теперь настал момент истины.
Ничего не произошло. Никаких симптомов, никакого паралича. Организм Копровского выработал антитела к полиомиелиту. Через два года, 27 февраля 1950 года, он даст эту вакцину двадцати детям в учреждении для людей с инвалидностью Летчворт-Виллидж в округе Рокленд. Семнадцать из них выработают иммунитет, трое уже имели антитела. Никто не заболеет. Это был первый успешный опыт применения оральной вакцины против полиомиелита в истории медицины.
Копровский опередил и Джонаса Солка с его инъекционной вакциной, и Альберта Сэбина с его оральной. Но мир запомнил их, а не его. История любит парадоксы: человек, создавший первую живую вакцину от полиомиелита и спасший миллионы детей, так и не получил Нобелевскую премию. Ему даже не присвоили славу, хотя его вклад был огромен.
5 декабря 1916 года в Варшаве родился мальчик, которому суждено было изменить медицину. Хилари Копровский рос в образованной ассимилированной еврейской семье. Отец, Павел Копровский, служил в Императорской российской армии, выжил после затопления корабля во время Русско-японской войны и женился в 1912 году на Соне Берланд — дантисте из Бердичева, одной из первых женщин, получивших такую профессию в России. Семья переехала в Варшаву вскоре после свадьбы.
В пять лет Хилари заговорил на нескольких языках и начал играть на фортепиано. В двенадцать поступил в Варшавскую консерваторию. Он был талантлив, но не гениален — на курсе был четвертым по успеваемости. Глядя на более одаренных однокурсников, Хилари понял: карьера концертного пианиста ему не светит. Мать мудро посоветовала сыну выбрать медицину — там больше возможностей проявить себя.
Копровский совмещал учебу в консерватории и медицинском факультете Варшавского университета. Готовясь к экзаменам, он ставил учебник на пюпитр вместо нот и играл Шопена, параллельно зубря анатомию. В 1938 году он женился на однокурснице Ирене Грасберг, тоже будущем враче. В 1939-м получил диплом врача.
Но мир рушился. В сентябре того же года германские войска вошли в Польшу. Ирена была на последних месяцах беременности. Копровский хотел вступить в польскую армию, но семья убедила его бежать. Используя деловые связи Копровских в Манчестере, они выбрались из страны. Сначала — в Рим, где Хилари год учился в Академии Санта-Чечилия, совершенствуя игру на фортепиано. Ирена уехала во Францию и там, в Париже, в 1940 году родила их первого сына Клода.
Когда стало ясно, что Франция падет, Ирена с младенцем бежала через Испанию и Португалию. Семья воссоединилась и отправилась в Бразилию — подальше от войны. В Рио-де-Жанейро Копровский давал уроки музыки и выступал с концертами, чтобы прокормить семью. Но судьба уже готовила ему другой путь.
Случайная встреча в Рио со старым школьным товарищем изменила все. Тот помог Копровскому устроиться на постдокторскую позицию в Службе исследования желтой лихорадки Фонда Рокфеллера. В 1941 году Копровский начал работать с нейротропными вирусами — теми, что поражают нервную систему. Это был его первый шаг в вирусологию.
Четыре года в Бразилии дали ему опыт, знания и контакты. Руководители Рокфеллера были впечатлены его работой. Когда в 1944 году появилась возможность переехать в США, они помогли ему получить позицию в Ледерле Лабораториз, фармацевтическом подразделении American Cyanamid в Перл-Ривер, Нью-Йорк.
Копровскому было двадцать восемь, когда он ступил на американскую землю. Война еще шла в Европе, а он уже строил новую жизнь. В 1951 году у них с Иреной родился второй сын — Кристофер.
В середине сорокатых полиомиелит был кошмаром Америки. Каждое лето эпидемия поражала десятки тысяч детей, многих — парализовало, некоторых убивало. Родители боялись отпускать детей в бассейны, на пляжи, в кино. Железные легкие в больницах не пустовали. Президент Франклин Рузвельт сам был прикован к инвалидной коляске после полиомиелита. Общество требовало решения.
Когда Копровский пришел в Ледерле, перед ним поставили задачу: найти вакцину. Два предыдущих эксперимента закончились катастрофой — дети умирали или заболевали. Оптимизма в научном сообществе не было.
Копровский решил пойти другим путем. Он вдохновлялся работой нобелевского лауреата Макса Тайлера, который в тридцатые годы разработал вакцину от желтой лихорадки, культивируя вирус в куриных эмбрионах до тех пор, пока тот не ослаб настолько, что стал безопасен для человека. Копровский применил тот же метод к полиомиелиту.
Он начал с вируса типа II, пропуская его через мозг хлопковой крысы — грызуна, восприимчивого к полиомиелиту. Потом культивировал в куриных эмбрионах. Месяцы, годы работы. Проверял на обезьянах — нейровирулентность снижалась. Наконец он решил: пора.
В январе 1948 года он испытал вакцину на себе. В феврале 1950-го — на двадцати детях в Летчворт-Виллидж. Этический вопрос был острым: испытывать экспериментальную вакцину на детях с умственными нарушениями. Но Копровский и врач учреждения оправдывали это страхом перед эпидемией — полиомиелит часто проникал в закрытые учреждения, и последствия были страшны. Руководство Ледерле, по слухам, даже не знало об этом шаге.
Когда Копровский представил результаты на научной конференции, его встретили шоком. Слишком смело, слишком рискованно. Но факт оставался фактом: вакцина работала.
В середине пятидесятых появилась культура клеток, и Копровский начал ослаблять вирус, пропуская его через клетки обезьяньих почек. Параллельно Альберт Сэбин делал то же самое. Оба добились успеха. Штаммы Копровского тестировали в Бельгийском Конго, в родной Польше, в других странах. К концу пятидесятых его вакциной привили сотни тысяч детей.
Но в прямом сравнении штаммы Сэбина оказались чуть менее нейровирулентными, чуть более безопасными. СССР провел масштабное испытание вакцины Сэбина на миллионах детей — результат был блестящим. ВОЗ выбрала вакцину Сэбина для глобального применения. Вакцина Копровского так и не получила лицензию в США.
Профессор Хильдегунд Эртль, директор Центра вакцин в Институте Вистара, позже скажет: «Он был глубоко разочарован, потому что это стоило ему Нобелевской премии. Он не говорил об этом прямо, но это чувствовалось».
Но между Копровским и Сэбином шла не только научная конкуренция. Атмосфера была напряженной, обмен колкостями — жестким. Оба были блестящими, оба амбициозными. После того как спор о вакцинах решился, они восстановили дружбу. Но горечь осталась.
Копровский никогда не забывал родину. Когда в конце пятидесятых польское правительство столкнулось с эпидемией полиомиелита — шесть тысяч детей заболевали ежегодно, многие умирали или становились инвалидами — профессор Феликс Пшесмыцки, директор Национального института гигиены в Варшаве, обратился к Копровскому с просьбой помочь.
Копровский убедил производителя вакцины бесплатно доставить в Польшу девять миллионов доз. Осенью 1959 года началась массовая вакцинация детей. В 1959-м зарегистрировали более тысячи новых случаев. К 1963 году — всего тридцать. Вскоре полиомиелит в Польше был полностью ликвидирован.
Это была тихая победа, без фанфар и премий. Но миллионы польских детей избежали паралича и смерти благодаря человеку, который когда-то бежал из Варшавы с беременной женой.
В 1957 году Копровский покинул Ледерле и стал директором Института Вистара в Филадельфии. То, что он увидел, было печально: организация, известная разве что тем, что вывела лабораторную крысу Вистара. Музей анатомических скелетов, замороженный во времени. Копровский назвал это кладбищем.
Он взялся за дело с яростью и харизмой. Рекрутировал талантливых ученых со всего мира. Как вспоминала Хильдегунд Эртль: «Если Хилари хотел, чтобы вы пришли в Вистар, вы приходили. Он мог быть очень обаятельным и убедительным».
За тридцать пять лет руководства Копровский превратил Вистар в один из ведущих центров вирусологии, иммунологии, исследований рака. Вместе со Стэнли Плоткиным они разработали безопасную вакцину от бешенства на основе тканевых культур — революцию в области, где до этого людям приходилось получать двадцать-тридцать болезненных инъекций. Плоткин также создал в Вистаре вакцину от краснухи, которая помогла искоренить болезнь во многих странах.
Атмосфера в институте была уникальной. Минимум бюрократии, максимум науки. Копровский создавал среду, где междисциплинарные взаимодействия были естественными, где ученые чувствовали себя как дома. Питер Доэрти из Мельбурнского университета позже скажет: «Под руководством Копровского Вистар функционировал так, чтобы минимизировать бюрократию и облегчать практику науки. Хотя временами он был возмутительным, он был фигурой, усиливающей жизнь, и никогда не был скучным».
В 1975 году Сезар Мильштейн и Георг Келер открыли технологию моноклональных антител. Копровский мгновенно понял потенциал. Моноклональные антитела — это бессмертные, стандартизированные молекулы, которые можно нацелить на конкретные мишени: раковые клетки, вирусы, бактерии. Диагностика и лечение рака, вирусных инфекций — все менялось.
В конце семидесятых Копровский и его коллеги из Вистара разработали первые функциональные моноклональные антитела против колоректального рака и бешенства. Они получили первые американские патенты на моноклональные антитела. В 1979 году Копровский вместе с предпринимателем Майклом Уоллом основал Centocor — одну из первых биотехнологических компаний в США, которая коммерциализировала диагностику и терапию на основе моноклональных антител.
Centocor стала историей успеха. Компания разработала диагностические тесты на рак желудочно-кишечного тракта, гепатит В, рак яичников, груди, колоректальный рак. К середине восьмидесятых выручка достигла 50 миллионов долларов. К 1990-му Centocor контролировала 25 процентов рынка диагностики рака на основе моноклональных антител.
Но богатство Копровского от Centocor станет одной из причин его падения. В восьмидесятые годы, когда Вистар начал испытывать финансовые трудности, совет директоров обвинил Копровского в неэффективном управлении. В 1991 году его уволили. Ему было семьдесят четыре.
Копровский подал иск о возрастной дискриминации. Одной из тем спора были деньги, которые он заработал через Centocor, используя технологии, разработанные в Вистаре. Дело урегулировали во внесудебном порядке.
Эртль позже скажет: «Не думаю, что сейчас был бы Институт Вистара без Хилари Копровского. Он его создал, в этом нет сомнений».
Копровский никогда не переставал быть пианистом. Каждое Рождество он давал концерт для сотрудников Вистара. Играл Шопена, Моцарта, собственные композиции. Он написал рассказы, пьесы, оперу. В поздние годы начал серьезно заниматься композицией, и маэстро Риккардо Мути, дирижер Филадельфийского оркестра и близкий друг Копровского, однажды продирижировал его произведением в Академии музыки Филадельфии. На конгрессе в Японии Копровский убедил организаторов нанять оркестр, чтобы сыграть его музыку всем участникам.
Он был полиглотом — свободно говорил на семи языках. Обожал живопись старых мастеров, собирал коллекцию. Институт Вистара при нем стал местом встречи музыкантов, художников, ученых. Польский композитор Кшиштоф Пендерецки, приезжая в Филадельфию, останавливался в Вистаре. Мути часто ужинал там по пятницам и субботам.
Копровский любил практические шутки. На свой семидесятилетний юбилей он пришел переодетым в недовольного джентльмена, который злился на директора Института Вистара — то есть на самого себя.
Дэвид Балтимор, нобелевский лауреат и президент Калифорнийского технологического института, позже вспоминал: «Хилари был особенным человеком. Он был пионером разработки вакцин, сыграв ключевую роль в защите населения от разрушительных вирусных болезней. Но я буду помнить его теплее всего за его страсть, высокую культуру и музыкальное мастерство».
Ирена Копровска, урожденная Грасберг, была не просто женой ученого. Она сама стала выдающимся патологом. Ее наставником был Георгий Папаниколау, изобретатель мазка Папаниколау — теста, спасшего миллионы женщин от рака шейки матки. Вместе они опубликовали одну из первых работ по ранней диагностике рака легких через мазок мокроты.
Ирена стала лидером в области цитопатологии, была одной из основательниц Межобщественного совета по цитологии, который позже превратился в Американское общество цитопатологии. В 1985 году ее наградили премией Папаниколау. Она стала первой женщиной, получившей звание полного профессора в Медицинском колледже Ханеманна, который сейчас называется Медицинским колледжем Дрексельского университета.
Хилари и Ирена прожили вместе семьдесят четыре года — редкость для любой семьи, тем более научной. Она умерла 16 августа 2012 года, за восемь месяцев до Хилари. Ей было девяносто пять.
У них было двое сыновей. Клод, родившийся в Париже в 1940-м, стал врачом и умер в 2020 году. Кристофер, родившийся в 1951-м, стал специалистом по неврологии и радиационной онкологии, возглавлял отделение радиационной онкологии в больнице Кристиана в Делавэре.
В 1992 году журналист Том Кертис опубликовал в журнале Rolling Stone статью, предполагающую, что пандемия ВИЧ могла начаться из-за загрязненной оральной вакцины от полиомиелита, которую испытывали в Бельгийском Конго в конце пятидесятых. Стрелка указывала на Копровского и его штамм CHAT.
Гипотеза строилась на том, что вакцина производилась с использованием клеток обезьяньих почек, которые могли быть заражены вирусом обезьяньего иммунодефицита (SIV), предшественником ВИЧ. Журналист Эдвард Хупер развил эту идею в книге «Река: путешествие к истокам ВИЧ и СПИДа» в 1999 году.
Копровский яростно отрицал обвинения. Научное сообщество в основном отвергло гипотезу — исследования показали, что ВИЧ-1 группы M появился у людей задолго до испытаний вакцины в Африке. Журнал Nature опубликовал статью, утверждающую, что вирус возник минимум за тридцать лет до испытаний вакцины Копровского.
Rolling Stone урегулировал дело во внесудебном порядке с официальными извинениями. Но репутация Копровского пострадала. Он до конца жизни защищал свою работу.
После увольнения из Вистара Копровский в 1992 году стал директором Биотехнологического фонда при Университете Томаса Джефферсона в Филадельфии. Там он занялся новой идеей — производством вакцин в растениях. Антитела против бешенства в табаке, вакцина от бешенства в шпинате. Генетически модифицированные растения могли стать дешевым способом массового производства вакцин.
Он работал до последних лет, несмотря на возраст. Когда университет сократил его финансирование и уменьшил офисное пространство, Копровский снова подал иск о возрастной дискриминации. В 2010 году он в итоге отозвал иск и вышел на пенсию в 2011-м. Ему было девяносто четыре.
Копровский написал или был соавтором более 875 научных статей. Редактировал несколько научных журналов. Был членом Национальной академии наук США, Американской академии искусств и наук, Польской академии наук, Российской академии медицинских наук, Финского общества наук и литературы.
Он получил десятки наград: премию Alvarenga Prize от Коллегии врачей Филадельфии в 1959 году, Орден Льва Финляндии, французский Орден заслуг и Орден Почетного легиона, бельгийский Орден Льва, Орден заслуг Республики Польша. 25 февраля 2000 года в Университете Томаса Джефферсона прошел прием в честь пятидесятилетия первого применения его оральной вакцины. Сенат США, Сенат Пенсильвании и губернатор Пенсильвании Том Ридж направили поздравления. В 2007 году он получил золотую медаль Альберта Сэбина — высшую награду в области вакцинологии. В 2014 году Дрексельский университет учредил премию имени Хилари Копровского в области нейровирусологии.
Но Нобелевской премии не было. Солк, Сэбин и Копровский — трио, изменившее мир, — так и не получили высшую научную награду. Стэнли Прузинер, нобелевский лауреат, сказал: «Хилари был необыкновенным человеком во многих отношениях. Его ранняя работа над живыми оральными вакцинами от полиомиелита была новаторской. Необъяснимо, что Копровский, Солк и Сэбин так и не получили научных наград, которых заслуживало это трио. Их работа уменьшила невыразимые страдания детей и молодых взрослых по всему миру».
11 апреля 2013 года Хилари Копровский умер от пневмонии в своем доме в Винневуде, пригороде Филадельфии. Ему было девяносто шесть лет. Рядом был его сын Кристофер.
Кристофер позже скажет о нем: «Он был колоритным, харизматичным и самым блестящим человеком, которого я когда-либо встречал».
Его похоронили на кладбище West Laurel Hill в Бала-Синвид, Пенсильвания, рядом с Иреной.
Хилари Копровский прожил жизнь, полную триумфов и поражений. Он создал первую оральную вакцину от полиомиелита, но мир выбрал вакцину Сэбина. Он спас миллионы жизней, но не получил Нобелевскую премию. Превратил Институт Вистара в мировой центр, но был уволен в старости. Основал успешную биотехнологическую компанию, но это стало причиной конфликта.
Но цифры говорят сами за себя. Благодаря его работе полиомиелит был ликвидирован в Западном полушарии к 1991 году. Последний случай паралитического полиомиелита в Перу. В Польше, где когда-то шесть тысяч детей болели ежегодно, болезнь исчезла. Вакцина от бешенства на основе тканевых культур заменила жестокие инъекции. Моноклональные антитела, которые он помог коммерциализировать, стали основой современной онкологии и иммунотерапии.
Копровский был человеком Ренессанса в эпоху узкой специализации. Вирусолог и пианист. Ученый и композитор. Директор института и предприниматель. Он говорил на семи языках, собирал картины, дружил с музыкантами, ставил практические шутки.
Он был enfant terrible науки — неугомонным, иногда возмутительным, всегда полным идей. Тот, кто встречал его, не мог остаться равнодушным. Он делил мир на друзей и врагов и никогда не забывал списки. Но друзей у него было больше, и они оставались верными до конца.
Профессор Стэнли Плоткин, его коллега по вакцине от бешенства, написал после смерти Копровского: «Хилари мог быть enfant terrible, но он никогда не был скучным, всегда был полон идей, всегда стимулирующим. Он не оставил никого из встретивших его равнодушным, и никто из нас, друг или критик, не увидит подобного ему снова».
История помнит Солка и Сэбина. Их имена знают миллионы. Имя Копровского знают специалисты. Но в тихих кабинетах вирусологов, в лабораториях, где работают над новыми вакцинами, его помнят как первого. Как человека, который выпил вирус полиомиелита и открыл дорогу всем остальным.
В 2000 году, на праздновании пятидесятилетия его вакцины, Копровский сказал филадельфийской газете: «И Солк, и Сэбин стали публичными фигурами, вполне заслуженно. Но я тоже внес свой вклад».
Да, внес. Огромный. Просто мир об этом забыл. Но миллионы детей, которые не заболели полиомиелитом, живы благодаря тому, что в январе 1948 года польский вирусолог с руками пианиста решился выпить пробирку с живым вирусом.
Фото с сайта www.neurology.org
Посмотреть фото
| Родился: | 05.12.1916 (109) |
| Место: | Варшава (PL) |
| Умер: | 00.04.2013 |
| Место: | Филадельфия (US) |
