Автор: Артур Соломонов [17.01.2004]

ЕСТЬ И ИНТРИГИ, И ЗАВИСТЬ, И РЕВНОСТЬ. ЭТО ЖЕ ТЕАТР!

Василий Семенович, вы начинаете описывать свою жизнь в книге "Счастливые встречи" с семилетнего возраста. Почему вы предпочитаете не вспоминать, что было до того, как вы поехали из Москвы в украинское село, где вас застала война?

- Просто война - это Рубикон, после которого все помнится так ярко, словно вчера было. До этого - лишь отдельные детали.

Есть в Москве такая Угрешская застава - "Угрешка", как мы ее называли. Недалеко от ЗИЛа, от шарикоподшипникового завода. Мы до войны там жили с родителями в бараке. Дело в том, что отец и мать мои в 1931 году удрали из Украины от голода в Москву и поселились в этом бараке, рядом с химическим заводом. Он вырабатывал хлор. Я помню, как каждые две-три недели отец чистил никелированные части кровати. На кровать налипала страшная труха из отходов. Представляете, чем мы дышали?

Очень хорошо помню, как ходили рядом с бараком нашим трамваи. Однажды в проходящий трамвай мы, пацанов пять, швырнули камни. Разбили стекло, и мальчики, которые были повзрослее (а мне было года три-четыре), все удрали. А меня поймали и лупили дня два. Во-первых, вожатый врезал, потом меня отвели к отцу, и он уже изгалялся как хотел! (Смеется.)

Помню, как я пытался спрятать, чтобы не отняли, шарик железный. Он был такой красивый, блестящий - ну, точно могли у меня его забрать! Ведь мне тогда было лет пять, поэтому шарик казался достоянием каким-то. И сунул я этот шарик в рот. И проглотил. Стал задыхаться. Мальчишки начали кричать, звать на помощь. Шел мимо какой-то юноша, увидел, вынул перочинный нож, обжег его спичкой, и вот (показывает шрам на шее) сделал надрез, вынул шарик и, схватив меня под мышку, побежал в ближайшую поликлинику.

Это все довоенные годы. И я четко помню, как, когда в наше село пришли немцы, солдат дал над моей головой автоматную очередь. Я долго потом заикался. Помню, как немцы шли через нашу деревню на Одессу. Мы стояли у изгороди. Несколько дней шла лавина солдат, машин, мотоциклов, шла через нашу деревню, не прекращаясь. Тузик наш залаял на одного солдата - его тут же положили из автомата. А потом, когда наши наступали (нас освобождал Ковпак), в апреле месяце, уже было тепло, но ночи еще были темные: и шли наши солдаты кто в чем: кто в телогрейке, кто в рубашке, кто в немецкой форме, кто в штанах каких-то странных, с дырками. Мы им самогонку выносили.

Причем, когда наши спешно отступали, дед стоял, положив руки на изгородь и шептал: "Тю... Хана кацапам!" (Кацапы - это москали.) А когда наши наступали, шли через Бэрэзивку, дед так же стоял и говорил: "Тю! Ты дывися! Вот тоби и москали!"

Спаслись мы чудом, потому что наше село пришли сжигать. Несколько окрестных сел сожгли, пришли за нами, но в это время появились ковпаковцы. И с мамой, которая отправила нас в 1941 году на две недели отдохнуть, я увиделся через три года.

Ненависть к немцам, к немецкому языку осталась?

- Нет, к немцам нет. Но вот когда я слышу этот лающий язык, мгновенно память подает сигналы. Я в Сталинграде однажды наблюдал невероятную ситуацию. Там, около памятника, справа мемориал наших солдат, слева - немецких. Каска какая-то лежит, еще что-то. И приезжий немец положил цветы к этому памятнику. А мимо проходил наш ветеран, с палкой, в орденах. Он подошел и этой палкой цветы отшвырнул! И я, глядя на него, подумал: "Все, он сейчас этого немца убьет". Но тут же люди подскочили и их развели. Но этого старика можно понять.

С дедушкой после войны встречались?

- Конечно! Когда я ездил в нашу деревню Стрымба. Помню, он кричит: "Васыль! Чого ты так довго не приезжав?" - "Диду, так я же учився". - "Де?" - "В театральном". - "Ой, Господи, и на кого ж ты учися?" - "Я ж тебе казав, на артиста". - "Будешь бигаты и кривлятыся, да, Васыль?" - "Но шо ж зробишь, диду". Но дед тоже был доволен.

А бабушка умерла лет двадцать назад, она прожила девяносто шесть лет. Закваска была крепкая.

Какие-то актерские проявления за вашими родственниками вы замечали?

- Понимаете, хохлы - это уже актеры. Хорошо помню, как в 1942-1943 годах дед меня заставлял пасти коров. Собирались пять-шесть пацанов и пасли. Запустив коров в леса, пели круглый день. Я и сейчас очень люблю украинские песни. Вот на мой юбилейный вечер в "России" специально посольство Украины направляет украинскую певицу Нину Матвиенко, которая дивно поет наши песни. Меня в посольстве спросили, чего я хочу на юбилей, я сказал: "Пришлите мне Нину. Она будет петь, а я буду ей подпевать".

В спектакле "Фредерик, или Бульвар преступлений" вы делаете обратное сальто, носите актрис на руках, летаете на люстре. Часто занимаетесь спортом?

- Да. И обратное сальто делаю с удовольствием. В семьдесят лет! Спортом заниматься люблю. Ну, представьте, как я бы делал обратное сальто с огромным животом? В волейбол я играл с детства, входил в число лучших волейболистов Пролетарского района Москвы. Но мое увлечение спортом - не моя заслуга, это заслуга родителей.

Они, конечно, повлияли на вас не только в этом отношении. Расскажите, пожалуйста, о них.

- Они пахали землю, у нас большой огород был. Волы, кони были. Обычная крестьянская жизнь. Они были малограмотными, на двоих кончили три класса. Мама крестик ставила до конца жизни. Или подписывалась: "Ланова" - как курица лапой. (Смеется.)

Но если понимать под интеллигентностью возможность предугадать, как твое слово отзовется на другом человеке, то мама была подлинным интеллигентом. Она была поразительно чуткой, меня это просто поражало. Замечательно они с папой пели хохлацкие песни, дивно пели.

Инвалидами они стали после войны. Мама умерла инвалидом I группы, отец II. Ноги у мамы почти не двигались, и с тридцати одного года до семидесяти шести она прожила малоподвижную жизнь, но была очень светлым человеком.

В театр - на вас посмотреть - она ходила, конечно?

- Да! Во-первых, она смотрела все фильмы, где я играл. Возил я ее и на мои студенческие спектакли. Я ее привозил, помогал ей войти в зал и шел гримироваться. И надо было видеть, как она счастлива была " шо Васыль бихае по сцени, шо он так носытся..." (Смеется.) Потом я ее отвозил домой. А когда я получил Ленинскую премию, как она была счастлива! Мама собрала всех хохлов Москвы и поила их несколько дней. Это было замечательно!..

Сначала ушел отец, в семьдесят два года, потом, в семьдесят шесть, ушла мать. Но если вернуться к предыдущему вашему вопросу, я повторю: тяга к тренировкам, к упражнениям заложена родителями. И теперь, если я несколько дней не занимаюсь, чувствую какую-то дисгармонию.

Спектакль "Фредерик, или Бульвар преступлений", где вы сыграли великого французского актера Фредерика Леметра, порой заставляет вспомнить "Театральный роман" Булгакова, где очевидно, что, сколько бы автор ни изощрялся в описании театральных интриг, странностей и чудачеств актеров, все равно театр он любит.

- Играя роль Фредерика, я признаюсь в любви актерскому племени. Во время репетиций я думал: "Ну что такое сегодня актер? С утра до вечера работает, гроши получает, зависим от режиссера (а не дай бог, еще режиссер-идиот попадется) и от директора зависим, для которого главное - деньга, деньга, деньга..."

Но актеры, несмотря ни на что, сохраняют оптимизм, верят, что все будет хорошо! Физические муки актерские иногда немыслимы. Посмотрел бы я на какую-нибудь Марью Петровну из министерства, например - стала бы она работать нон-стоп четыре месяца за гроши? Народные артисты получают две с половиной, три тысячи рублей! У нас, извините, Ирина Петровна Купченко получает... ну, нянька больше получает, чем она! И при всем при этом актеры не покидают своей профессии! Я знаю только одного актера, который сказал, что ему надо кормить семью, и ушел в палатку. Торговать! И это - один случай, который я знаю.

Мы с режиссером Пинигиным думали об этих проблемах, когда готовили спектакль. Вот, например, гениальный актер Вахтанговского театра Николай Гриценко умер в чудовищных условиях, больной, нищий, в сумасшедшем доме. А Фредерик, гениальный актер, - что, его судьба лучше сложилась? И поэтому первая часть нашего спектакля буффонная, а вторая - трагическая...

Актеры - бескорыстный класс. Шальной, прекрасный, нежный, он может быть красивым, подлым, чистым, грешным... В жизни актер может быть подлецом, а на сцене - плакать над тем поступком, который бы сам совершил... И всегда, когда мы собираемся с людьми других профессий, я произношу тост в честь этой поразительной касты, именуемой актерами. Всегда им пою осанну!

Наверняка же были против вас и интриги, и зависть была, и ревность, и истерики вам закатывали. Неужели осталось лишь восторженное отношение к актерам?

- Почему были? И есть - и интриги, и зависть, и ревность. А как же без этого? Это же театр! Вот я снимаюсь в кино пятьдесят лет - и могу назвать пять-шесть мгновений, за которые я готов еще пятьдесят лет сниматься бесплатно! Они редки, но когда они бывают - все искупается. То же самое и в театре. Когда ты летишь в небесах, как Бог, и можешь в это время захлебываться слезами своего героя, мучиться его мукой и думать в это время: "Боже мой, у меня получилось, Боже, как это прекрасно!" Вот за это я все прощаю актерам.

И ни разу не хотели послать театр к чертям?

- Нет! Я в этом смысле, наверное, счастливый человек. Хотя первые шесть лет мне ничего значительного в театре сыграть не давали. Я все бегал в массовках, хотя уже снялся в "Павке Корчагине", "Аттестате зрелости", "Триста лет тому...". Но в это время я занимался художественным чтением, снимался в кино. А потом пришел к Рубену Николаевичу Симонову и говорю: "Я ухожу из театра". - "Что такое?" - "Шесть лет я здесь на побегушках. Меня приглашает Завадский, меня приглашает Ефремов". - "Они с ума сошли! Подождите!" И через два месяца я получил Дон Жуана, а через шесть месяцев репетировал Калафа.

Но ведь и в последние годы вам тоже судьба не улыбалась. Я имею в виду новые роли.

- Да. За пятнадцать лет сыграно четыре роли! Мало! Мало! А я хочу играть! Правда, я сейчас играю лишь то, что я хочу. Я долго Ульянову говорил: "Миша, я хочу Маттиаса Клаузена сыграть к своему семидесятилетию". - "Ты еще молодой!" - "Клаузену же меньше, чем мне сейчас!" - "Все равно ты моложавый! Да и ты понимаешь, какая это роль!" При этом у нас в театре запросто играют Лира, Отелло, Сирано. Так и не дал мне Маттиаса сыграть наш худрук. А я все равно его сыграю, обязательно. Не здесь, так в другом месте. Пока я могу и пока я хочу!

(Мы перемещаемся из актерского буфета Театра Вахтангова в гримерку Василия Ланового.)

- В этой гримерке сидел Николай Сергеевич Плотников, потрясающий актер. За три дня до смерти он подошел ко мне и сказал: "Когда я уйду, сядешь в мое кресло". Я, конечно, стал что-то лепетать в ответ, а он: "Я все сказал". И через три дня его не стало. И я здесь сижу лет двадцать. Вообще, преемственность - великое дело для театра. И это, конечно, не значит пренебрегать новым.

Есть старая хохлацкая мудрость: "Чтобы строить новый дом, не обязательно крушить старый". У нас же - и в театре, и в стране - сначала старый разрушат до основанья, а затем... А то, что предлагают в театрах молодые режиссеры, - часто или бред сивой кобылы, или то, что мы да-авно проходили. А нам это подносят как новацию! Все это было-перебыло, и в двадцатых годах, и гораздо лучше качеством... И Мейерхольдом, и Таировым все это делалось гораздо талантливей. И антреприза - это дело, русскому театру не свойственное, русский актер только в театре-доме может развиваться.

Но вы же принимали участие в антрепризных проектах.

- Да, но я там только отдавал и ничего не приобретал. Кроме денег, естественно, ради которых все и делалось.

То есть вам играть в этих спектаклях не очень хотелось, но финансовая составляющая брала верх?

- Можно и так сказать. Конечно, это был компромисс. Обидно, что в театре мы работаем на совесть и получаем гроши, а там, где работаем часто спустя рукава, получаем больше денег. Идиотский российский парадокс...

Конечно, роль театра сейчас изменилась, и на то есть причины исторические. Ведь после революции было создано новое государство, практически не имеющее вековых подпорок, никаких идеологических вспомоществований, кроме мечты человечества об общем благе, о равенстве, свободе. И церковь, которая являлась всегда величайшей опорой государственности, была уничтожена. Нужны были заменители. Кто ближайший? Театр.

Театр не может выполнить подобные функции.

- Конечно. Театр в последнюю очередь. Может быть, вся культура способна взять на себя государственные вериги, стать опорой, но лишь один театр - нет, конечно, нет. Но это была мобилизация всех областей искусств. Нужно было начинать сызнова, обрезав прошлое. Что произошло, кстати, и в девяностые годы: мы забыли о нашем советском прошлом, решили строить будущее, на прошлое не опираясь. Что это? Глупость, снова глупость.

Ведь Ельцин и иже с ним нас просто, как это говорят в бандитских кругах, кинули. Кинул всю культуру, и не только культуру. А в те времена, которые принято сейчас ругать, кинематограф, театр, культура в целом - все это было предметом наивысшего внимания государства.

Но вот уже лет пять, как люди потянулись в консерватории, театры. И, слава богу, в театрах уже перестали раздевать мужчин в спектаклях и обнажают только женщин - а это все-таки меньший грех. В последние годы, я думаю, все слои убедились в необходимости государственности в такой стране, как Россия. Если не будет этих силовых, государственных структур - рассеется страна. Поэтому то, что сейчас ощущается крен в сторону строительства государства, я приветствую. Начинают исправляться ошибки, которые были совершены за последние пятнадцать лет. Ведь достояние всей страны было отдано трем-пяти мальчикам! И я приветствую этот процесс - процесс возвращения государственного имущества государству.

Какие ограничения кажутся вам наиболее вредными для существования искусства: те, которые налагала советская действительность, или новая русская реальность?

- Если контроль за репертуаром раньше осуществляло Министерство культуры, то сейчас его нет: все решает театр, и отвечает за все театр. Сейчас тихо, как-то подпольно в нашем театре начинает вводиться договорная система. Причем никто ничего не знает толком, но процесс идет... Мне это странным кажется, но мы живем в другую эпоху. Как выразился Олег Табаков: "Господа, надо помнить, что мы живем при капитализме!" Вот он все время к этому призывает нас.

А вы не хотите помнить об этом?

- Нет. Не хочу.

Но ведь это же так.

- Безусловно. Но если бы при этом театр стал лучше, я бы ни слова не сказал. Но я вижу, как понизился общий уровень театров. Почему же я должен это приветствовать? Я вижу, как относится к классике молодая режиссура, что это лишь повод для выражения их мироощущения. А если это мироощущение очень недалекого человека, мальчика, случайно дорвавшегося до режиссерской власти, который такую ахинею со сцены несет, что я через двадцать минут ухожу? Так вот, если бы этот самый капитализм помог нам достичь лучших театральных результатов - ради бога.

То есть вы за последнее время не видели в театре ничего, что бы вас обнадежило?

- Спектакль "Сонечка" во МХАТе имени Чехова. Очень понравился мне "Шут Балакирев" в "Ленкоме". А вообще, честно говоря, я боюсь. Боюсь ходить в театр, серьезно говорю. Однажды, после просмотра одного моднейшего спектакля, где билетов было не достать и народ валил валом, я первое действие отсидел и пошел домой мыться. И после этого я побаиваюсь.

Почему вы отказались от роли в фильме "Богдан Хмельницкий", хотя уже играли там, уже шли съемки?

- О, это великая история! В этом фильме есть сцена, когда Хмельницкий, умирая, должен передавать престол. Там есть замечательные слова, которые он говорит на собрании Рады: "Все под великую руку московского царя. Иначе - кровь на десятилетия. Грабеж, смерти, войны, вновь Украина будет проходным двором". Я эти слова с большим удовольствием, как украинец, произнес. А это было время, когда вопрос отношений России и Украины был очень болезненным, очень актуальным.

И, приехав в Москву, я вдруг понял, что фразу "все под великую руку московского царя" можно выбросить. Просто вырезать! И в результате я окажусь антирусским актером! Я побелел, подумав об этом. В следующий приезд в Киев я говорю режиссеру фильма: "Я не буду сниматься". Он меня стал уверять, что ничего вырезано не будет. Пошли мы даже к заместителю премьера Украины. Поговорили. И по тому, как он мне ответил, как уверял, что все будет в порядке, я понял, что они обязательно это сделают. И я отказался от роли.

Если бы вам сейчас предложили вновь сыграть Дзержинского, предложив свою трактовку, какой бы она была?

- Когда режиссер Карасик пригласил меня на роль Дзержинского, я засомневался: "Ты потребуешь от меня играть Железного Феликса, а я это вряд ли смогу". И играл я Дзержинского в плену, беспомощного, арестованного... И эта ситуация, когда Железный Феликс был не железным, а растерянным, мне была интересна.

Этот человек половину жизни провел в тюрьмах и не сдался, не скурвился, не перевернулся. Почему мы должны это сбрасывать со счетов? Ведь сейчас хотят все сдуть, все сбросить с "корабля современности" - даже Маяковского. Помню, в 1993 году, на столетие поэта, молодые ребята приехали убивать Маяковского.

Убивать?

- Именно! Приехали в музей, чтобы забросать его камнями, разрушить. Кричали: "Что это за поэт? Паспорт! Я гражданин! Что за поэзия такая?" И стояли у музея современные громилы демократические. Орали. Но собрались чтецы - и читали великие трагические стихи великого поэта. Я читал "Про это", другие его лирические стихи.

И замолчали они, и не дали мы им сдуть Маяковского. Это была драка могучая. Так же и здесь, с Дзержинским. Я узнал про него одну историю, которая перевернула в моем сознании его образ. В 1918 году он попросил Ленина повидаться с женой и сыном, которые жили в Швейцарии. "Давно не видел жену и сына, не могу больше". Владимир Ильич говорит: "Вы с ума сошли, вы не вернетесь оттуда!" Но он поехал. Был там неделю, вернулся, сказал: "Вот теперь я могу работать". И эта история мне его объяснила в тысячу раз больше, чем любые другие легенды, которые о нем ходят.

И его слова: "Если я слышу слово "культура" - хватаюсь за пистолет" - тоже легенда?

- Думаю, да. К тому же все нужно видеть через призму той, современной Дзержинскому политической ситуации, ее задач. Вот Кромвелю памятник не сносят за то, что он принес столько крови стране. Потому что они исторически смотрят на ситуацию! А Феликса Эдмундовича сдули! И какие вопли поднялись, когда Лужков предложил памятник вернуть!

Вы, как я понимаю, за возвращение.

- Я был против того, чтобы его снесли. Как и чтобы обратно переименовывали улицы. Раз уж назвали улицы Пушкинской и Вахтанговской - пусть так и остается. Ни Пушкин, ни Вахтангов не виноваты, что в 1991 году пришли иные люди, с иными задачами, чем прежде. Слишком по-русски!

Вы в своей книге описывали, как в разных странах принимали спектакль "Принцесса Турандот" и как менялось восприятие спектакля публикой. А какие изменения произошли с московской публикой за время вашей службы в Театре Вахтангова?

- Последние пятнадцать лет, которые изменили наше государство, конечно, изменили и публику. Мы, пожилые актеры, это очень видим. Театр Вахтангова всегда посещала публика интеллигентная. Пролетарские критики порой нас пренебрежительно называли "изысканным театром".

Скажем, пролетарские окраины Москвы ходили к нам на спектакли "Стряпуха" и "Стряпуха замужем", а на "Антония и Клеопатру" или же на чеховские спектакли рвалась интеллигенция. А последние пятнадцать лет всем крупным театрам для того, чтобы выжить, пришлось идти на большие компромиссы - и по линии вкуса, и по линии репертуара. То, что раньше никогда бы мы не допустили на своей сцене, мы вынуждены ныне допустить под предлогом, что нам надо выжить. Но боюсь, когда этот предлог отпадет, мы уже к такому компромиссу очень привыкнем. Если брать Театр Вахтангова - то здесь существует проблема приглашения режиссеров, на мой взгляд, чуждых нашему театру.

Из-за этого у вас был конфликт с Романом Виктюком?

- Это был конфликт не человеческий, а художественный. Он ведь, как и я, хохол, я - из деревни, он - из Львова. Но я раньше не мог себе представить, что Виктюк может попасть на сцену Театра Вахтангова. Никогда не мог я себе представить, что человек с таким вкусом, как Мирзоев, сможет попасть в наш театр! Я не мог предположить, что спектакль "Амфитрион", после которого хочется помыться, может играться на нашей сцене! Михаил Ульянов, наш худрук, который и пригласил Мирзоева, объясняет это тем, что этот режиссер востребован.

И вот Михаил Ульянов допустил раскол в театре, и это на его совести. Есть в театре две группы - те, кто принимает спектакли Мирзоева, и те, которые их не принимают. Трудно себе представить, что при Симонове такие спектакли могли выходить. Но "Амфитрион" делает сборы, на него ходит молодежь, думая, что это и есть спектакли, имеющие отношение к стилю нашего театра. А это, на мой взгляд, совсем не так. Но есть и замечательный режиссер, которого я могу назвать вахтанговским, - Петр Фоменко, который сделал у нас идеальные спектакли! Есть и неудачи у него - но и они вахтанговские и преисполнены великого театрального вкуса.

Почему вы не воспрепятствовали тому, что, по вашему мнению, вредит театру?

- Мы пытались с Ульяновым разговаривать. Но в нашем театре по существу нет худсовета, все решает один человек. Вот худсовет постановил не снимать спектакль "Три возраста Казановы", а Михаил Александрович не счел нужным к этому прислушаться и спектакль снял. И так несколько раз - поэтому я перестал ходить на худсоветы: это бессмысленно. Наш худрук все взял на себя и, стало быть, за все будет отвечать. Времена такие у нас, демократические - решает все один человек.

Если вы не против, отвлечемся от театральных дел. Ваши собаки Трезор, Полкан, кошка Лиза - как вместе живут в вашей квартире?

- Замечательно! Лиза - моя главная любовница. (Смеется.) Когда я прихожу, она подходит ко мне с таким видом: "Ну, сколько ж можно ждать, где ты был?".

Сначала вы поступили на факультет журналистики МГУ и потом в театральное училище. Что бы журналист Лановой спросил у Ланового-актера?

- Я бы задал ему один вопрос: "Василий Семенович, вы не угрюмый человек, это понятно. Но в семьдесят лет уже можно увидеть и какие-то мрачные стороны жизни, а не только романтические. Может быть, стоит как-то перестроиться и посмотреть на жизнь реально?" И я бы этому журналисту ответил: "А почему вы думаете, что я этих мрачных сторон не вижу? И почему я должен перестроиться, если все равно - Там - перестроимся вместе, и верующие, и неверующие, и счастливые, и несчастные. Не надо торопиться изменяться".

Tags: #театр #театре #очень #которые #конечно #время #почему #помню #шесть #спектакли #спектакль #театра #сказал #актер #который

Дополнительные фотографии