Автор: Андрей Пуминов [12.04.2007]

Михаил Ульянов. Народный артист

«Суперзвезды» не раз встречались с Михаилом Александровичем. С ним у нас были особые отношения: главным художником приложений ИД «АиФ» является его дочь Елена, а поэтому отказа в интервью не было никогда. В канун сорокового дня со дня кончины великого артиста мы решили вернуться к нашим публикациям, героем которых становился Ульянов, вспомнить его высказывания, которые сегодня приобретают иной, какой-то более глубокий смысл…

ПАМЯТНИК ПРИ ЖИЗНИ

МИХАИЛ УЛЬЯНОВ сыграл десятки ролей в театре и кино. Среди его удач — и доброволец Кайтанов, и председатель колхоза Егор Трубников. Однако для миллионов зрителей Ульянов — прежде всего маршал Жуков. Доходит до того, что, когда смотришь кадры кинохроники, запечатлевшей подлинного Жукова, ловишь себя на мысли: «А что, похож на Ульянова, ничего не скажешь». Именно так — Жуков похож на Ульянова, а не наоборот.

В одном из городов России, когда возникла идея поставить Жукову памятник, местный скульптор не придумал ничего лучшего, чем лепить военачальника с… Михаила Ульянова. Так и стоит теперь на центральной площади бронзовый Ульянов, у подножия которого выбито золотом: «Великому полководцу Георгию Жукову».

— А что вы хотите, — вспоминал сам актер. — Я ведь играл Жукова почти четверть века. Он меня и на роль утвердил. Когда маршалу сказали, что будут снимать фильм о войне, в котором действует и он, Жуков спросил, кто будет его играть. «Артист Ульянов», — ответили ему. «А-а, Ульянов, знаю»,— согласился Георгий Константинович. Он ведь театрал был.

А вот лично встретиться с маршалом мне не довелось. Он тогда болел сильно, и я постеснялся его беспокоить. Надо было звонить, напоминать. Я не стал, хотя сегодня об этом очень жалею.

Но я был на похоронах Жукова. Гроб с телом маршала установили в Центральном доме армии. Шел проливной дождь. Но никто из пришедших проститься с Жуковым не обращал на это внимания. Очередь стояла огромнейшая! Я ехал в машине, и милиционеры, находившиеся в оцеплении, узнавали меня и пропускали.

+— А вы знаете, что вам памятник поставили? Точнее, сам памятник Жукову, но лепили его с вас.

— Ни о чем подобном не слышал. Хотя уже привык к тому, что, приезжая за границу — в Аргентину или даже Китай, слышу: «О, Жуков приехал». Понятно, что маршал давно стал мне очень близким человеком. Много читаю о нем, расспрашиваю тех, кто был знаком с ним лично. Его дочери, например, рассказали мне, что в жизни Георгий Константинович был очень мягок и довольно раскрепощен. Когда Иван Козловский во время одного из своих выступлений на фронте, на котором присутствовал и Жуков, исполнил песню «Темная ночь», маршал заплакал. И не стеснялся своих слез.

+— Что из того, что вы узнали о Жукове, удивило вас больше всего?

— Его обвиняют в жестокости, в том, что он не был политиком. Я тонкостей не знаю, хотя, казалось бы, знать должен все. Он был жестокий человек. Но ведь и время было такое. Каждое время рождает своих героев. Тому времени нужен был именно Жуков. Чтобы он в лоб брал Берлин. Что, не понимал, что миллионы потеряет? Понимал. Но все равно поступал именно так.

Мне рассказали одну историю. 1945 год, Жуков командует нашими войсками в Германии. И ему докладывают, что прилетает Булганин, которому только что присвоили звание маршала. Аэродром, садится самолет. Булганин выходит и видит, что вместо Жукова его встречает бледный капитан, который докладывает: «Товарищ Маршал Советского Союза, маршал Жуков просил передать, что штатских он принимает с 9 утра до 10». Тот озверел и на том же самолете улетел обратно.

Жуков мог себе это позволить. Но как его унижали! Его главным врагом был Берия, он хотел «съесть» маршала. И чтобы как-то обнажить Жукова, обезоружить его, забрасывал организованными письмами: «Где вы купили ковер персидский?» То есть его начали обвинять, что он нахапал себе богатства несусветного. И Жуков был вынужден объясняться. И это после белого коня на Параде Победы.

+— А почему, кстати, Сталин доверил принимать парад именно Жукову?

— Есть легенда, что Сталин хотел сам принимать парад. Ночью в глубочайшей тайне на ипподроме, куда и муха не могла пролететь, он полез на коня. И упал. И тогда махнул рукой: «Пусть Жуков принимает!» По-моему, вполне правдоподобная история, в духе Сталина.

Иосиф Виссарионович ведь все понимал, он был трезвым человеком. Рубен Николаевич Симонов рассказывал, как однажды Сталин на просмотр фильма «Три мушкетера», музыку к которому написал композитор Покрас, живущий в Америке, позвал его брата. Тот сидел ни жив ни мертв, пока Сталин с Ворошиловым смотрели картину. После фильма Сталин, проходя мимо Покраса и попыхивая трубкой, обронил: «Ну что, трепещешь?» И тот упал в обморок.

+— Михаил Александрович, а что у вас общего с Жуковым?

— Ничего. Жестокости и беспощадности во мне нет.

В АВГУСТЕ 46-ГО…

МИХАИЛ УЛЬЯНОВ был народным артистом не только согласно Указу Президиума Верховного Совета. Его действительно любили и уважали. Примером тому — следующая история.

Популярный фильм Дмитрия Астрахана «Все будет хорошо» снимали в старом питерском доме, большинство жителей которого были законченными алкоголиками. Присутствие съемочной группы волновало выпивох меньше всего — возлияния продолжались и днем и ночью. И лишь единственный раз вечно веселая компания воздержалась от выпивки — в день, когда на съемки приехал исполнитель одной из главных ролей Михаил Ульянов. Ради любимого артиста жители коммуналок скинулись и купили то, на что в другое время потратить деньги было для них равносильно просмотру балета «Щелкунчик», — огромный букет цветов. А затем подошли к режиссеру и спросили: «Нам бы это… ну, к Ульянову на секундочку. Можно, а?»

В детстве об актерской профессии Михаил Ульянов, как это часто водится, и не мечтал. В небольшом сибирском городке Тара, где он рос, и театра-то своего не было. Так что лет до пятнадцати мыслей о театре даже не возникало. А потом… Потом в Тару приехал на гастроли тобольский театр, побывав на спектаклях которого, Ульянов подумал: «Может, стоит попробовать?» Тем более что кое-какой опыт у молодого человека уже имелся: вместе с друзьями Михаил участвовал в художественной самодеятельности, играя в школьных постановках то губернатора в «Русских женщинах» Некрасова, то отца Варлаама в пушкинском «Борисе Годунове».

Но началась война. Ульянов, как рожденный в 1927 году, не подлежал призыву на фронт. В городок Тара был эвакуирован львовский Театр им. Заньковецкой, режиссер которого Евгений Просветов и посоветовал Михаилу поступить в омскую театральную студию. «Стопроцентной гарантии, что вас туда примут, я не даю. Но попытаться стоит», — сказал он шестнадцатилетнему юноше.

— Особого стремления в актеры у меня не было, — рассказывал Михаил Александрович.- Люди этой профессии казались мне чуть ли не иноземцами. Во время войны мама посылала меня на рынок, где я торговал морковкой. И когда за покупками приходили находящиеся в эвакуации артисты, они выделялись из обычной толпы и внешне, и даже одеждой, которая, как и у всех, была штопаная-перештопаная, но я этого не замечал. И вот я решился поехать в Омск. Во что бы то ни стало на сцену я не стремился. Поэтому, видимо, и решился уехать из дома, так как вопрос «поступлю — не поступлю» не был для меня судьбоносным. Когда мать услышала о моих планах, то спокойно сказала: «Если ты так решил, я мешать не буду».

Отучившись несколько лет в Омске, Ульянов решил попробовать себя в Москве. В августе 1946 года с небольшим чемоданом он приехал в столицу. Первым делом отправился искать студию Алексея Дикого, в которую хотел поступить. Не потому, что мечтал учиться именно у этого актера. Просто это была единственная студия в Москве, о которой Ульянов слышал. Но оказалось, что ее давно не существует. В растерянности молодой артист попытался поступить в Театральное училище им. Щепкина, но прошел только два тура. Бросился поступать в студию при МХАТе — та же история.

Полностью отчаявшись, Михаил брел по Арбату и неожиданно нос к носу столкнулся со знакомым парнем, который тоже приехал из Омска. Он-то и посоветовал будущему художественному руководителю Театра им. Вахтангова попробовать свои силы в Театральном училище при Вахтанговском театре, о котором молодой человек тогда и понятия не имел. Роман с театром начался: Ульянов был принят и более полувека выходил на сцену Вахтанговского.

Первой серьезной работой молодого артиста стала роль Кирова в спектакле «Крепость на Волге». В Москве представления прошли удачно, и было принято решение показать спектакль в Ленинграде — городе, которым Киров руководил в 30-е годы и где его почитали и любили.

— Меня вызвал директор театра и сказал, что необходимо подумать о гриме, — вспоминал актер. — «Киров должен быть как настоящий. Ты выходишь, а по залу прокатывается: «Похож!» А дальше уж само пойдет», — говорил он. Однако гример «Ленфильма» работать со мной отказался. Я действительно был совсем не похож на своего героя — тощий после голодного студенчества, шея мальчишеская, длинная. Но главное — лицо: лоб, скулы, подбородок ну никак не тянули на кировские. Тогда мы обратились к гримеру с телевидения, и тот согласился. Из пропитанных специальным клеем слоев ваты он нарастил мне «мясо»: скулы, щеки, лоб. В конечном счете я был похож на бурундука из папье-маше: круглые щечки, запрятанные в них глазки.

И вот мой выход на сцену. И вдруг все мои наклейки отходят от лица в разные стороны и встают в виде больших ушей. Я не провалился на месте, наверное, лишь благодаря своим сибирским нервам. За кулисами директор, говоря очень неинтеллигентные слова, сорвал с меня все эти бурундучины, отчего и мой следующий выход, судя по всему, произвел эффект: вместо полнощекого человека, покинувшего сцену несколько минут назад, изумленному залу явился пусть такой же сильный духом, но с изможденным лицом юноша.

Потом в ленинградской газете я прочитал рецензию, где говорилось, что М. Ульянову по причине его молодости еще не все удается в роли такого масштаба.

О ВРЕМЕНИ И О СЕБЕ

ЛЕТ несколько назад в одной из газет я прочитал слова Михаила Александровича, обращенные к журналисту: «Вы что думаете, я за прожитые годы каяться буду? Не дождетесь. Каяться надо, если бы я лгал. А я не лгал». А от него ведь действительно многие ждали покаяния. Как же — и членом ЦК партии был, и на съездах заседал, и звание Героя Социалистического Труда имеет. Все вроде так. Вот только каяться-то в чем? В том, что всегда был любим и востребован?

+— Ностальгия по тому времени у вас есть?

— Есть, конечно. И не только у меня. Она от испуга. Мы же жили подпольной жизнью — мясо подпольно по знакомству получали и разговаривали подпольно. Тогда ведь была система кухонных разговоров, все было втайне.

Мне тут один актер сказал недавно: «Слушай, как скучно в театре жить стало. Ни партсобрания нет, ни товарищеского суда. Поговорить негде». Раньше действительно такие громы-молнии метали, такие крики. Сейчас никто не кричит. Шипят в основном.

+— А себе цену вы знаете, Михаил Александрович?

— Знаю. Должен сказать, что оцениваю себя не на пять с плюсом. Я же живой человек, у меня много недостатков.

+— Войну часто вспоминаете?

— Часто. Война обошлась нам настолько дорого, что через поколения память о ней все-таки теплится. Эти воспоминания, эта боль… У нас ведь погибло больше, чем у кого-либо. Воевали с желанием победить любой ценой. Вплоть до приказа номер 227, более известного как «Ни шагу назад». Раны слишком глубокие у народа, они долго зарастают. Но, к сожалению, появляется и другая тенденция. Что, мол, война, да когда это было… Все подвергается сомнению. Мол, и победили-то мы благодаря американцам.

Но это не так. Мы бы все равно разбили немца, пусть и где-нибудь под Уралом. Обидно, что нация, потерявшая пять поколений — тех, кто родился с 22-го по 27-й год, которые были вмощены в дороги войны, может так говорить. Я несколько лет назад был участником встречи рожденных в 27-м году. На этом году прекратили призыв на войну. И кое-что от этого года осталось. А если попятиться назад — 22–25-е годы — никого нет. Ужас. И самое страшное, что помнить об этом не хотят молодые люди. Причем не хотят подчеркнуто.

А это же наука жизни. Режиссер Павел Хомский рассказал, как их заставляли рыть окопы, а они филонили. Старшина матом орал, а они, молодые солдаты, препирались. А потом танки немецкие прорвались и начали утюжить их, втаптывая в землю тех, кто не вырыл окопы. И живы остались те, кто послушал старшину. Такие простые вроде бы и в то же время жуткие вещи иногда помогают лучше понять жизнь.

Говорят, мол, не надо тратить столько денег на празднование 60-летия Победы, лучше раздать их пенсионерам. Может, и лучше. Но молодежи надо рассказывать об этом. Говорить о том, что есть такое место, которое называется Родина. Место, где ты должен быть. Мы народ-то такой — либо распахнем все на свете, либо задушим за копейку. Если мы забудем о страшных годах войны — это будет непоправимо. Нельзя этого допустить. «Патриотизм» — слово пусть корявое и сучкастое, но очень важное. Надо чтить свои корни. Заметьте, как тянутся сюда дворяне-эмигранты. Старые, больные, а едут в Россию. Потому что «Родина» не просто понятие, что-то в этом есть. Нельзя все время жить по принципу «дай-дай». Когда же отдавать-то будешь?

У нас действительно сейчас нет ни героев, ни лидеров. То, что было дано судьбой нашему Отечеству, с его рабской психологией, рабским трудом в колхозах… Нас ведь все время заставляли сопротивляться самим себе, все было через муку, через кровь, через предательство. Но на этих противоречиях рождался патриотизм. Да, кого-то заставляли работать, но ведь многие и сами работали честно. На этом и взращивались такие особи, как мой Кайтанов из «Добровольцев». Они верили в то, что делают, и беззаветно отдавали свою жизнь. А сейчас говорят: «Хе-хе, да ладно вам, ничего этого не было». Ничего не «хе-хе», все было честно и искренно.

А когда прежние устои рухнули, оказалось, что ничего не осталось. Кроме одного: «Ну тогда, ребята, хватай». И начинаются киргизские погромы. У нас нет общества. За кого держаться-то? Хотя жизнь идет, все вроде живем… Патриотизм глохнет, потому что нас слишком много раз обманывали.

Раньше патриотизм рождался поначалу из страха. Пугали-пугали человека, а потом он начинал верить. Неслучайно же поговорка есть «не за страх, а за совесть». Не рецепт ли это для сегодняшнего дня, думают некоторые. Мол, пусть вначале появится страх, а потом, глядишь, и совесть родится. Так вот я скажу — упаси боже. Раньше страх наводили ради власти. Все перегнать хотели Америку. А дома в это время ничего не имели. Спортсмен побеждал на Олимпиаде, а домой возвращался — и ему жить было негде. Хоть сто миллионов заработай, а в свой карман ничего не получишь.

Я помню, в нескольких фильмах в ГДР снимался. Возвращался в Москву — и все деньги у меня отбирали. Говорили, так положено. Все происходило не по душе, все через силу. Обидно мне было? А как же! Иду по тамошним магазинам, а купить ничего не могу. Надо было повернуться направо, я поворачивался. Налево надо — налево поворачивался. И в конце концов, как и все советские граждане, нашел какой-то ритм, пристроился. Сейчас все вроде изменилось. Только вместо законности появилась анархия. Страну-то собрать не могут, сил нет. Все вразнотык. Спросите: что делать? Собирать! Потихоньку, постепенно, но собирать!

Нет лидера у нас, вот в чем беда. Путин? Он, конечно, лидер. Но поставлен в тяжелейшее положение. С одной стороны, нельзя перегибать палку. А с другой стороны, из-за недожатой палки вся телега разваливается. Снова много стали говорить о Сталине, сериалы о нем клепают, памятники ставят. Люди устали от бессилия. А при нем вроде был порядок. Но ведь были и лагеря. Все было построено на страхе, который по-прежнему в нас сидит. Не дай бог найдется подобный ему человек и народ тут же пойдет за ним. Это в наших генах. Сейчас уже можно наблюдать, как люди предпочитают позицию: «А лучше я промолчу».

В последние годы я дал себе слово не лезть в политику. Я ведь одно время был довольно шустрый, до члена ЦК партии дорос. Перед самым закатом этого дела. Поверил Горбачеву, в перестройку. А потом вдруг увидел, что все не так. Почему, если я знаю, что дважды два четыре, меня пытаются заставить верить, что получается пять? И я махнул рукой и решил заниматься своей профессией. Сказал себе: «Шалишь! Больше никуда ходить не буду». Хотя нас сегодня не особо и приглашают куда. Мы же жили другой жизнью. Правда, при этом успевали жить. А сейчас молодежь все время тратит только на зарабатывание денег. Те времена — ужасные и прекрасные — не вернутся. Вырастет новое поколение. Что его ждет? Над нами же Китай навис. А что мы можем сделать? Ничего. Я только что вернулся оттуда. Потрясает страна. При той нищете, которая там существует одновременно с техническими достижениями.

+— Может, нам на Китай надо равняться?

— Не получится. Плохо работаем. Менталитет у нас такой. Китайцы тоже много разных дел творят, но все-таки подчиняются закону. Или возьмите Америку, которая вся такая свободная. Попробуй только там сделать то, что запрещено законом! А наш же мужик тут же спросит: «А почаму?!» И вдолби ему в башку, что нельзя творить только то, что хочется. Порою надо делать и то, что надо. Русского человека есть за что ругать — и за лень, и за водку. Но уж слишком много мы его ругаем.

Русскому мужику не дают самостоятельно решать, как жить, все время по рукам ударяют. Я играл в спектакле про Разина по повести Шукшина «Я пришел дать вам волю». Много читал о Разине. Он, конечно, разбойник был и бандит. Но хотел дать волю. А простой народ тогда жил, как скот, — хозяин мог его убить, продать. И вдруг пришел какой-то Стенька Разин, который захотел освободить его. Про Разина ведь 50 с лишним народных песен написано. А про Пугачева нет, про Петра Первого нет. Народ ведь не такой дурак, как почему-то принято думать. Он видит, кто хочет ему добра, а кто нет. У нас очень талантливый народ. Заметьте, ведь эти, как их, хакеры — взломщики Интернета, появились именно у нас. Так объегорить, как наши умеют, никто не может. Так что должен, должен быть оптимизм. Не может такое государство, как Россия, погибнуть. Хотя оторопь ночью иногда и берет…

ТРИ ВОПРОСА О САМОМ ГЛАВНОМ

О СУДЬБЕ

— Я ВООБЩЕ думаю, что есть судьба человеческая, есть предначертание. От кого все зависит, как и каким способом все происходит — я не ведаю. Но почему складывается так, а не иначе? Я верю в предначертание. Конечно, понимаю, что человек — кузнец своего счастья. Но до какого-то предела. Дальше ковать не получается, потому что куют за тебя и тобой.

О СПРАВЕДЛИВОСТИ

— СПРАВЕДЛИВОСТЬ существует тогда, когда ты можешь сделать все, что хочешь, никого при этом не задевая. Ты живешь, не мешая другим. А когда человек начинает тянуть одеяло на себя… Сергей Аполлинариевич Герасимов, когда ставил у нас спектакль, любил приговаривать: «Не надо тянуть на себя одеяло». А в чем был смысл его слов? Живет себе большая китайская семья, где есть одно одеяло на всех. Один потянул — другого оголил. Не тяни на себя! Но человек не может остановиться. А справедливость заключается в том, чтобы не тянуть на себя одеяло. Все сложно…

ОБ ОШИБКАХ ПРОШЛОГО

— КОГДА молодежь говорит, что мы неправильно жили, я не обижаюсь. Потому что они правы. Ошибка лишь в том, что эти молодые в тех условиях вообще бы не выжили. Они бы сразу напоролись на вилы, и этим бы все и закончилось. Мы водку пили, а они носятся деньги зарабатывают. Они ведь счастья-то мало видят. Нет, мы весело жили: 120 рублей получил — и гуляй. А эти сейчас бегают, как зайцы, а все равно ничего не успевают.

Tags: #ульянов #время #жуков #михаил #человек #именно #очень #должен #маршал #жукова #похож #приехал #сталин #пусть #действительно

Дополнительные фотографии