пїЅпїЅпїЅпїЅпїЅ: Анна ТРЕФИЛОВА [02.12.2007]

«Не от всякой сволочи можно отвертеться»

+– Искусство еще что-то может изменить?

– Я думаю, что все-таки да. Потому что, если я узнаю, что в городе N увеличена преступность, увеличен бандитизм и цинизм, я думаю, что «недействие» театра против этих изначальных человеческих пороков – это и есть вина театра, который не исполняет своей основной функции. Для меня театр – это не развлечение. И это, наверное, мое основное непонимание того, что происходит в театральной жизни, и основная моя верность каким-то идеалам, которые были провозглашены. Я не говорю «советского театра», не говорю об официозе, о пьесе «Сталевары» или о пьесе «Кандидат партии». Я говорю о том, что чудом рождалось в условиях определенной тоталитарной системы, когда искусством руководили начальнички, которые, как правило, выходили из несостоявшихся актеров и ломали нам шеи.

+– То есть они тогда ломали – и все-таки что-то было, а сейчас никто не ломает – и ровным счетом ничего нет.

– Может ведь быть и такой парадокс. Быть может, это сопротивление, которое оказывали выдающиеся режиссеры, оно и заставляло делать спектакли более изощренными. Не от всякой сволочи можно было отвертеться. И Товстоногову ломали шею. Но когда он вырывался, он занимался тем театром, который мне понятен. Я совершенно не оцениваю театральную или кино-, или телевизионную жизнь по принципу «в мое время было правильно, а сейчас неправильно». Но я смотрю спектакли здесь, в Москве, и даже названий вам сейчас не назову. Бесконечные голые задницы мужчин. А в каком-то балете женский бюст вывалился за корсет и болтался во время танца. Я не понимаю… Ведь что произошло, самое главное? Русский театр в последние годы, уже в момент развала и гниения советской власти, вырвался, и его уже не так сдерживали, хотя все равно что-то находили. И тогда появлялись ростки. Если впрямую не говорили: «Долой советскую власть», то можно было найти такую форму, что все всё понимали.

+– И что получается, если некого «долой», тогда все? Только в этих условиях мы можем?

– Это все вдруг рухнуло в рынок.

+– Слушайте, вы живете за границей и уж лучше многих знаете и понимаете, что рынок вовсе не наше изобретение.

– Правильно. А вы думаете, что я там, за границей, хожу и от восторга таю?

+– А там то же самое?

– Абсолютно. Хотя у меня был опыт. Вот книга моя, которая сейчас вышла в России, в ней я как раз честно и недвусмысленно говорю о жизни «за бугром». У меня был потрясающий журналистский коллегиальный опыт, опыт радио «Свобода» в лучшие минуты, когда это была настоящая радиостанция. И когда был настоящий слушатель, который нас воспринимал. На наших передачах воспитались замечательные люди. И здесь, и там.

+– Значит, просто время изменилось? Или это у нас просто устойчивое ощущение, что у них (у вас) там как-то по-другому и лучше?

– Я бывал несколько раз в «Комеди Франсез». Да, это скучновато. Даже для человека, который хорошо знает французский. Но там по-другому построена вся эта штукенция. Сама контрактная система в театре абсолютно здоровая, ясная и само психологическое самоощущение актерского братства.

+– А почему мы оттуда берем самое нездоровое? Как нам удается вычленить самое гадкое?

– А это у нас всегда в России. «Хотели как лучше…»

+– Как это нам удается-то, я не пойму? Чем мы такие особенные?

– Мы особенные, потому что в России в первые 1000 лет христианства за духовное окормление отвечала только церковь. Потом был перерыв на 70–80 лет. Потому что миссии духовного окормления давным-давно русская интеллигенция не несет. Она стала прекрасно служить режиму и стала придворной, и даже не придворной, а она стала «дворнее» самого режима. Потратив на это свои потрясающие таланты, которые всегда появляются. Потратив на это целую жизнь и ничего не оставив. Воспитав в людях цинизм. Потому что писатели уровня Булгакова были абсолютной редкостью и забитой редкостью, потому что Мандельштам был запрещен, потому что из всех выживших кое-как существовали Пастернак, Ахматова, Зощенко… Это же все сломанные, перекореженные люди!

+– То есть выхода нет? Мы просто такие, и все тут?

– Да, вымереть нам надо всем! Придут другие, просто физиологически другие… Почему-то я верю! Вот мы смотрим: дети такие прекрасные, когда ты их видишь маленькими! Мне жутко не хочется быть пессимистом. Поэтому я хожу по Москве, глазею и, как только что-нибудь хорошее увижу – радуюсь как дурак. Тут же звоню кому-то из друзей, говорю – я такое видел, такая красотища! Вот в метро стали без конца уступать место мне! Это же потрясающий прогресс уже!

+– Ну, так давайте вернемся к интеллигенции русской… И вот сидит русская интеллигенция, вся такая грустная- грустная…

– Русская интеллигенция сидит, потому что она, честно говоря, по определению привыкла служить. Русскую интеллигенцию надо хорошо подкармливать, зажать в какие-то казенные рамки, чтобы она служила, тогда она, может быть, лучше будет работать. Сейчас русская интеллигенция своей миссии не выполняет.

+– А с чего бы это? Вот вы сейчас, простите меня за грубость, так и рассуждаете, как та самая русская интеллигенция: «Вот если бы…»

– У меня на это есть абсолютное право. Сейчас объясню. Я отработал здесь, в России, с великим русскими актерами: со Смоктуновским, Борисовым, Гердтом, Ульяновым, Абдуловым, Табаковым тридцать восемь радиоспектаклей. А потом внял предложениям, которые были мне сделаны очень солидными людьми, и ушел раньше времени с радиостанции «Свобода». Ушел от большой зарплаты, купил за свои деньги квартиру в Москве, потому что у меня не было жилья, сел своей задницей на стул, обзвонил всех, сказал – я приехал, я готов. И стал ждать предложений. В ответ на это я получил предложений – ноль. Меня приглашали только на советы ветеранов… Я понимаю, что я был уже не молод, но я был в абсолютной форме. Ведь вчера еще был желанен и приятен, поскольку приезжал из-за границы. И я попытался вписаться. Мне понадобилось шесть лет таких ожиданий, чтобы я получил шанс: благодаря – царствие ему небесное – Грише Горину, я поставил спектакль в Питере «Шут Балакирев», который уже седьмой год идет на аншлагах. Но это никого не интересует. Я брюзжу сижу сейчас – вот разговариваю с вами, – а у меня уже красный нос, и уши горят. И не говорю ничего доброго. В то же время так нельзя. Я сегодня этими словами своими обрезаю шансы для людей, которые еще во что-то верят. Об этой ответственности времени и художника перед своей страной надо говорить всерьез…

+– Но это же решение художника самого! Про это как раз «Шут Балакирев». Каждый – в ответе, с каждого – спросится.

– Да, спросится. В «Балакиреве» Гриша довел эту зависимость до абсолюта. И Марк Захаров в «Ленкоме», и я в Комиссаржевке попытались сделать так, чтобы эта отместка жизни за шутовство была видна и наглядна. А какие черти будут терзать в аду «икса», «игрека» и «зета», которые снизошли до того, чтобы делать дешевку, возбуждающую низменные человеческие чувства, – это я не знаю.

+– Шутов настоящих не осталось.

– Полно.

+– Не те. «Балакиревых», может, и полно, а тех, которые у Лира, – нет. Время странных шутов. Поддельных.

– Хорошее название! И если уж вы столкнули две пьесы, быть может, в этом есть смысл… Два шута: один на троне, Петр Первый, задавленный властью, который в ужасе говорит: «Растянул империю от океана до океана, как гармошку, а на какие клавиши нажимать не знаю», и шут Балакирев, который – «Домой хочу, дворца не хочу, имения, пустите к маменьке в Тверь». Вот это то, что происходит или не происходит в нашей сегодняшней жизни. Наверное, существуют рецепты. Если бы я знал их, клянусь, я бы не утаил. Наверное, всерьез не существует в этом обществе морального закона об ответственности художника. Не перед властью, а перед обществом. Может, с годами некая институция все-таки возникнет, которая будет если не регулировать, то хотя бы подсказывать людям какие-то более верные пути… Хотя все пророки и прорицатели обычно кончали плохо. Я к ним не принадлежу.

Tags: #который #которые #говорю #время #русская #интеллигенция #своей #жизни #самое #россии #просто #какие #театра #наверное #происходит

пїЅпїЅпїЅпїЅпїЅпїЅпїЅпїЅпїЅпїЅпїЅпїЅпїЅпїЅ пїЅпїЅпїЅпїЅпїЅпїЅпїЅпїЅпїЅпїЅ