Снова и снова в истории наступает время, когда человек, осмеливающийся сказать, что два плюс два четыре, наказывается смертью. ("Чума")

Теперь они знали, что если и есть что-то, чего всегда можно желать, а иногда и достичь, так это человеческая любовь.

Тогда мы понимаем, что бунт не может существовать без странной формы любви. Те, кто не находит покоя ни в Боге, ни в истории, обречены жить за тех, кто, как и они сами, жить не может; на самом деле,

... это правда, что я уважаю [человеческую жизнь] не больше, чем свою собственную жизнь. И если мне легко убить, то это потому, что мне трудно умереть.

There are more things to admire in men than to despise.

И действительно, можно сказать, что как только стало возможным малейшее пробуждение надежды, владычеству чумы пришел конец.

Если есть душа, то ошибочно полагать, что она дана нам полностью сотворенной. Он создается здесь, на протяжении всей жизни. А жизнь есть не что иное, как это долгое и мучительное рождение.

Человеческое сердце имеет утомительную склонность считать судьбой только то, что его сокрушает. Но и счастье в своем роде безосновательно, так как оно неизбежно.

В ближайшие несколько лет борьба будет вестись не между утопией и реальностью, а между различными утопиями, каждая из которых пытается навязать себя реальности... мы больше не можем надеяться спасти

Я видел достаточно людей, которые умирают за идею. Я не верю в героизм; Я знаю, что это легко, и я узнал, что это может быть убийственно. Меня интересует жизнь и смерть за то, что любишь.

Когда начинается война, люди говорят: «Это слишком глупо, это не может продолжаться долго». Но хотя война может быть «слишком глупой», это не мешает ей продолжаться. Глупость умеет добиваться своего;

Мать умерла сегодня. Или, может быть, вчера; Я не могу быть уверен.

У меня нет друзей, теперь у меня есть только сообщники. С другой стороны, моих сообщников больше, чем моих друзей: это род человеческий.

[Свобода] - это тяжелая работа и гонка на длинные дистанции, довольно одиночная, весьма утомительная.

Красота, бесспорно, революций не делает. Но придет день, когда революциям понадобится красота.

Нет ни одного истинного произведения искусства, которое в конце концов не прибавило бы внутренней свободы проницательности и жизни каждого человека, знавшего и любившего его.

Абсурд — это ясный разум, отмечающий свои пределы.

Бунт не может существовать без странной формы любви.

Даже когда сидишь на скамье подсудимых, интересно послушать разговор о себе.

Я наслаждался своей природой в полной мере, и все мы знаем, что в этом и есть счастье, хотя, чтобы взаимно успокоить друг друга, мы иногда притворяемся, что осуждаем такие радости как эгоизм.

The certainty of a God giving meaning to life far surpasses in attractiveness the ability to behave badly with impunity. The choice would not be hard to make. But there is no choice and that is where

Если бы ничто не имело никакого значения, вы были бы правы. Но есть кое-что, что все еще имеет значение.

Больше нет единой идеи, объясняющей все, но есть бесконечное число сущностей, придающих смысл бесконечному числу предметов. Мир останавливается, но также и загорается.

Таким образом, я извлекаю из абсурда три следствия: мой бунт, мою свободу и мою страсть. Одной активностью сознания я превращаю в правило жизни то, что было приглашением к смерти, — и отказываюсь от

Чтобы быть созданным, произведение искусства должно сначала использовать темные силы души.

Суд не может быть проведен путем объявления общей виновности цивилизации. На суд выносились только действительные дела, которые, по крайней мере, воняли в ноздрях всего мира.

На определенном уровне страданий или несправедливости никто ничего никому не может сделать. Боль одиночная.

Если бы нужно было написать единственную значимую историю человеческой мысли, это должна была бы быть история ее последовательных сожалений и бессилия.

Однажды посреди, казалось бы, бесконечной зимы я обнаружил в себе непобедимую весну.