Автор: Андрей Пуминов [01.03.2006]

Хутора Мережки

Победа, встреченная в яме

…Из Ольгинфельда мы уехали, когда я был совсем маленьким. Мама про него рассказывала скупо: «Хутор как хутор». После Ольгинфельда мы долго кочевали по Ростовской области. Название одного хутора, где мы осели, стерлось из памяти, но до сих пор хорошо помню окруженные степью маленькие кирпичные домики – в каждом ютилось по несколько семей. Эти домики казались мне тогда безумно большими. По ночам в степи выли волки. Мы, дети, очень боялись этого воя…

В конце 1944-го дома неожиданно появился отец. Мама испугалась, когда увидела его. Незадолго до этого нам принесли извещение, что отец пропал без вести. А потом выяснилось – попал в плен. Позже рассказывал, что работал в Германии на молокозаводе. Был на хорошем счету, немцы даже предлагали ему остаться. Но он сбежал, с ним еще несколько человек. По их следу пустили собак, почти как в «Судьбе человека», но они ушли от преследования. Домой шли через Польшу и Украину.

Отец боялся – за плен в то время могли расстрелять. Спрятался в лесопосадке, жил в вырытой яме. Прятался долго, не меньше полугода. Мама тайком от нас носила ему туда еду, одежду. И 9 мая он встретил именно там. Позже – до сих пор не знаю, каким образом – мама купила отцу в военкомате справку, что он воевал. Так отец легализовался. Но и многие годы спустя родители старались об этом не рассказывать.

Суп из лебеды

…Голодали мы страшно. После войны – особенно. С наступлением весны мама серпом срезала под забором лебеду и крапиву и варила из них супчик: без масла, на пустой воде, но нам очень нравилось. В 47-м были на грани – от голода сначала пухли, потом стали сохнуть. Мама тоже была худющая-прехудющая… Из вещей у нее было всего 2 юбки и одна кофта. У нас из игрушек – один на всех детей коричневый плюшевый мишка. На Новый год мама вырезала из бумаги зайчиков, красила их анилиновой краской в красный, зеленый и желтый цвет и вешала на елку. Вот и все.

Притом мы много читали. Помню, читая «Остров сокровищ», я мечтал о попугае, как у капитана Флинта, который сидел бы на плече и разговаривал. И моя детская мечта сбылась. Сейчас у меня живет попугай, в этом году ему исполнится 26 лет. Он тоже сидит на плече и разговаривает. Только у Флинта был попугай ара, а у меня жако – серый, с красным хвостом.

Наш городской сумасшедший

…В Моздоке нас приютила и обогрела дальняя мамина родственница Клавдия Митрофановна Шульженко. Два года мы прожили в этом теплом и уютном городке на улице Азаниева. В нашем дворе стояла деревянная уборная, в которую нужно было занимать очередь – это была единственная уборная на несколько домов.

Учился в нашей школе человек по фамилии Григорян, он почему-то настраивал всех против нас. А мы хорошо играли в волейбол. И когда играли за какую-то команду, на нас кричали: «Молоко-сметана!» Знали, что наш отец работал на молоке. Освистывали. И постоянно либо мы кого-то били, либо нас.

Мы любили наблюдать за Сергушем – жил в Моздоке такой городской сумасшедший. Мы то и дело бегали за ним по городу и смотрели, что он делает. Если ему, например, хотелось яблока, то на рынке он брал это яблоко, надкусывал и клал на место. Разумеется, продавцам приходилось это яблоко ему отдавать… Вообще про Моздок сложно сказать в нескольких словах – это отдельная страница.

Дом на песках с колодцем

...В начале 50-х мы перебрались в село Русская Поляна, под Черкассами. В село въехали в январе. И увидели снег. Красота была такой силы, что мы даже перестали замечать холод. Мамина сестра тетя Нина за символические деньги продала нам небольшую хатку, а сама с семьей перебралась в Черкассы. Прямо за нашим тыном начиналась лесопосадка, а за ней – лес, сосновый и березовый. После степей для нас этот лес стал ошеломлением. Входишь – и голова кружится: от берез и сосновых стволов, пронзительных и налитых живицей…

Наш дом стоял на песках. Этот район считался самым плохим, в той земле мало что росло. Отец устроился работать печником. Почему – не знаю. Клиентуры лишился быстро: из его печей дым шел не в трубу, а в избу…

Вскоре отец решил, что наша хатка слишком маленькая, и стал ее перестраивать. И ему удалось. Наделал самана, подождал, пока он за лето высохнет, и стал возводить стены вокруг прежней хаты. Потом даже кирпичом обложил. Не скажу, что это было произведением искусства – но это был дом. Наш дом. Во дворе отец вырыл очень глубокий колодец. Вода была одной из лучших в Русской Поляне. Все говорили: «От у кацапив, у Мережкив – от у них вода так вода!»

Я любил отца, но маму больше. Над отцом мы немножко подсмеивались. Он был красивый такой недотепа. Мама говорила: «Господи, что ж меня угораздило выйти замуж за Ивана Мережко!» А отец отвечал таким вибрирующим голосом: «Мать твою так, попробовала бы найти мужика лучше. Не нашла бы! Ты глянь на себя!» И начинали, шутя, ругаться.

Я понимаю, почему отец нравился женщинам – сухопарый, поджарый. Настоящий казак, с крупным таким мясистым носом. И на Украине, во время наших переездов из одного села в другое, он продолжал заводить романы. Думаю, мама под конец уже смирилась с такой любве-обильностью. Когда он умер… Это случилось во сне. Мама стала будить отца – обычно в 7 утра он был уже на ногах: «Иван, что ты спишь? Поздно лег, что ли?» А он в своей комнате, уже холодный. Мама очень плакала: «Боже мой, как же я без Ивана буду жить?!»

Весь фильм родители плакали

...Я рос хулиганистым парнем. Помню, как дразнил бабушку Раю. Вот идет она по двору, а я на нее из-за угла хаты ка-а-к наброшусь с криком! Она от испуга падала, потом хватала ухват и неслась за мной. Я взлетал на чердак и оттуда на бабушку лаял. Она снизу грозила ухватом: «У, барбос зубатый!»

Когда я решил поступать во ВГИК, мама сказала: «Сынок, поступай, конечно». Я было стал возражать: «Мама, но я ж не смогу вам помогать деньгами». Она махнула рукой: «Да мы перебьемся». Когда я поступил и дал телеграмму: «Мама, ура! Я принят во ВГИК!», она ответила тоже телеграммой: «Боженька, как я счастлива!» Мама вообще считала, что сыны должны сами решать, как им поступать. А отец, наоборот, категорически был против: «Мать твою так, дурак чертов! Какого хрена ты лезешь в это говно? У тебя же есть профессия, ты – инжене-е-ер, а хочешь стать клоуном!» Для него инженер был сродни академику. Я к тому времени закончил во Львове полиграфический институт, но понял: не мое.

На 2-м курсе ВГИКа, в 1967 году, по моему сценарию сняли комедию «Зареченские женихи», где играли молодой Леонов, Видов. Я отправил домой телеграмму, мол, мое кино по телевизору покажут. Мама с отцом известили об этом весь наш закуток. Никто не поверил: «Це Мережки? Голытьба! Та яке кино?» Дома у нас телевизора не было. Родители пошли к соседям напротив. И отец как увидел, что сценарий Виктора Мережко – так стал плакать. И мама следом за ним. Фильм шел 40 минут, и все 40 минут они ревели. После этого отец смирился с моим выбором. «Витька молодец!» – говорил он.

Суслики. Полынь. Ветер. Родина

...На Украине я прожил долго, закончил там украинскую школу, хотя языком владею плохо. И корни отцовские из-под Полтавы. Но с такой тоской я смотрю «Тихий Дон» Герасимова или читаю Шолохова!.. Дон. Степь. Полынь. Суслики. Ветер. Лесопосадки… Это для меня родина. Следующим летом (этот год у меня занят съемками) постараюсь выкроить время на поездку в Ольгинфельд – теперь это станица Ольгинская. Надеюсь… Вот как собака, родившаяся в сельской конуре, но выросшая в городской квартире – даже если спустя годы ее привезти к той самой конуре, она все равно запахом узнает место, где родилась. И я надеюсь запахом услышать то место, где впервые заорал своей глоткой, известив мир о том, что я появился на свет божий.

Tags: #такой #очень #долго #помню #несколько #время #родители #городской #почему #играли #место #хутора #мережки #ольгинфельда #хутор

Дополнительные фотографии