Skip to main content

ДАВАЙТЕ СПОЕМ…

Давайте споем без затей, как всегда
О том, с чем не вынесет сердце разлуки:
О нищих, что в поле клянут холода,
О мамах, что греют над пламенем руки.

О бедных невестах, не спящих в ночи,
И каждая ждет, что покажется ей
В зеркале, в отраженьи свечи,
Милый, что посмеялся над ней.

О цыганках, которым туз и валет
Помогают выдурить пятак
У брошенных жен, что клянут белый свет
И, кутаясь в шаль, уходят во мрак.

О служанках, что трудятся день-деньской,
И каждая ночью в подушку плачет,
И солдатика каждая ждет с тоской,
И лучший кусок для солдатика прячет.

Давайте споем без затей, как всегда
О том, с чем не вынесет сердце разлуки:
О мамах, что в поле клянут холода,
О нищих, что греют над пламенем руки.

О девушках, что младенцев своих
В летних сумерках тащат, дрожа,
К чужим дверям, боясь, как бы их
В полицию не отвели сторожа.

О шарманках, чей тяжкий скрип
В бедных дворах по пятницам слышен,
О ворах, что попались на краже белья,
И должны теперь удирать по крышам.

О старьевщиках, роющихся везде
В надежде, что счастье им улыбнется,
О поэте, что неверной звезде
Верит напрасно, пока не свихнется.

Давайте споем без затей, как всегда
О том, с чем не вынесет сердце разлуки:
О стариках, что клянут холода,
О детях, что греют над пламенем руки.

ОДИНЕШЕНЕК

Слов моих никто не слышит,
Ни в каком углу -
Семь мышат и мышка
Дрыхнут на полу.

Семь мышат и мышка
Значит, ввосьмером.
Говорю им: 'Доброй ночи!',
Покидая дом.

Надеваю я картуз
И шагаю прочь –
Одинешеньку куда мне
В этакую ночь?

Вот стоит шинок на рынке.
Мне мигает из темна:
'У меня вина бочонок,
Чиста золота вина!'

Распахнув пошире дверь,
Вваливаюсь я,
Всех приветствую от сердца:
'С праздничком, друзья!'

Слов моих никто не слышит,
Ни в каком углу -
Двое пьяных и бутылка
Дрыхнут на полу.

Двое пьяных и бутылка
Это значит, трое...
Может, стану я четвертым? –
Не по мне такое!

Надеваю я картуз
И шагаю прочь –
Одинешеньку куда мне
В этакую ночь?

БАЛЛАДА О СТАРОМ ГАЙДУКЕ

Мчится гайдук на коне вороном –
Вихрь, вихрь в поле ночном.

Ружье за спиной, по ветру власы,
За ним – деревни, тени и псы.

Голубю страшно в гнезде ночевать –
Мчится старый гайдук убивать.

Только откуда на шляхе лучи
Бьют в лицо и слепят в ночи?

Это луна тени черные пьет,
Свет свой серебряный в полночи льет.

Черной овце, чтоб спала до утра,
Грудью своей дает серебра.

Старый гайдук вскинул ружье.
Выстрел в луну - и из горла ее

Струйкою кровь вытекает; красна,
Рухнув на лес, повисает луна.

Мчится гайдук на коне вороном –
Вихрь, вихрь в поле ночном.

Ружье за спиной, по ветру власы,
За ним – деревни, тени и псы.

ПОРТНЯЖКА НОТЭ МАНГЕР ПОЕТ О ЗЛАТОЙ ПАВЕ

За «Зингером» бледный портняжка
Про паву златую поет,
Которая в Вену летала,
Туда, где сам кайзер живет.

Прозванье ему Франц-Иосиф,
Его бакенбарды длинны,
Резвее всех прочих на свете
В конюшнях его скакуны.

Те кони летают орлами,
Их скачка настолько быстра,
Их тучи вовек не настигнут,
Вовек не настигнут ветра;

А пава златая курлычет:
«Один к четырем будет пять,
Берусь я, во славу портняжек,
Твоих скакунов обогнать!

Послушай-ка, сударь мой кайзер,
Побьемся-ка мы об заклад:
Орлы твои кони, но в Стопчет
Быстрей долечу я стократ!»

Ей кайзер в ответ «Эка штука!»,
Взнуздал самолично коней,
Рванулась лихая упряжка,
Земля завертелась под ней.

Леса, города и деревни,
Богемская снизу страна;
Излуки, мосты, перелески --
Галиция снизу видна.

А вот уж и Краков, и Лемберг,
А вот Коломея вдали.
Серебряным хлыстиком кайзер
Коней погоняет: «Пошли!»

Там Косов лежит меж горами,
Там Стопчет в долине лежит;
Глазам своим кайзер не верит,
И трет их, и громко сопит.

Ведь умница пава на крыше
Портняжей сидит – тут как тут --
И семеро храбрых портняжек
Став «фрунтом», ей честь отдают.

Им кайзер на то: «Эка штука!
Ну что ж, проиграл – так плати!»
Он щупает лоб – что как если
Его просквозило в пути?

Пошарил за пазухой кайзер
И крест достает золотой:
«Вот, дерзкая, пусть же все видят,
Что я расплатился с тобой!»

Крылами трепещет и плещет
Рассерженно пава в ответ:
Да хоть и червонного злата,
Не нужен ей крестик, нет-нет!

«Нет, сударь мой кайзер, другую
Награду-ка мне положи:
Ты справь мне патент королевский
И ручку свою приложи,

На то, что я, пава златая,
Вольна облетать белый свет,
Чтоб всякому, в землю любую
Любовный доставить привет».

Ей кайзер в ответ: «Эка штука!»
И сразу же справил патент:
«А если где встретишь препоны –
Ко мне обращайся в момент».

Серебряным хлыстиком кайзер
Коней своих тронул: «Пошли!»
Как снег на ветру, бакенбарды
Взметнулись и скрылись вдали.

………………………………………

За «Зингером» бледный портняжка
Про паву златую поет
И рад он, что паве не пара
Сам кайзер, что в Вене живет.

ПРАОТЕЦ АВРОМ СТЫДИТ ЛОТА

«Лот, сядь и выслушай — срамота!
Ты же без просыху пьешь.
Вчера в “Золотом олене” опять
Устроил грязный дебош.

Так может Ицик Мангер, портной,
Тебе не пристало так:
Две дочери в девках который год,
И ты, тьфу-тьфу, не бедняк.

Побойся Бога: есть у тебя
Зерно и домашний скот.
О каждом гое, что мертвую пьет,
Услышишь: хлещет как Лот.

В канун субботы совсем не грех —
По маленькой, как говорят,
Когда на столе гефилте-фиш,
И свечи святые горят.

Но ты-то хлещешь дни напролет.
И как не льет из ушей?
Так может Гаврила, шабес-гой,
Но так не должен еврей.

Подумай немного — когда-нибудь
Начнут болтать про меня:
«Племянник Аврома пьяница был,
Подонок — ну и родня!»

И так болтают… — Слушай же ты!
Выкрест! Позор мне с тобой! —
…Что шадхн не ступит на твой порог,
Как будто твой дом чумной.

Что распоследний портняжкин сын
К тебе не пойдет в зятья.
Седеют косы твоих дочерей,
А ты не бросишь питья.

Лот, сядь и выслушай — срамота!
Ты же без просыху пьешь.
Вчера в «Золотом олене» опять
Устроил грязный дебош.

Так может Ицик Мангер, портной,
Тебе не пристало так:
Две дочери в девках который год,
И ты, тьфу-тьфу, не бедняк».

СОРЕ ПОЕТ ИЦИКЛУ КОЛЫБЕЛЬНУЮ

Качает Соре колыбель:
«Спи, Ицикл-отец!
На травке, на лужайке
Пастух пасет овец.

Одна сказала: 'Это день'.
Другая: 'Это ночь.
Смотри: галантерейщик Берл
Идет из лавки прочь,

У Довид-Бера в кузнице
Железо не звенит,
И мельник перед мельницей
На лавочке сидит'.

Одна сказала: 'Это день,
В молельне шум и гам:
Кот-ребе учит с мышкой
Главу из Торы там.

На крышу забралась коза
Солому пощипать,
А Ицикл, а маленький
Никак не хочет спать'.

Пастух сказал: 'Ну все, ну все.
Как спорить вам не лень?
Пойдем и спросим Ицикла,
Ночь это или день'.

«Ну, спи-усни, мой Ицикл,
Ну, спи-усни скорей,
Пришли пастух и овцы
И спорят у дверей.

Ну тише-тише, пастушок,
Уйми своих овец.
Ночь это. Видишь — глазоньки
Закрыл Ицхак-отец.

Блестят семь капелек росы
На маковом цветке,
Петух и квочка рядышком
Уснули на шестке».

Пастух сказал: «Ну все, ну все…».
И повернул домой,
А эту песню Соры
Взял в дудочке с собой.

БАЛЛАДА О ЧЕЛОВЕКЕ, КОТОРЫЙ УШЕЛ ОТ СЕРОГО К СИНЕМУ

Седой рассвет на бедном дворе
Стоит босиком и стучит в окно,

С лежанки серой встает бедняк
В сером тряпье и смотрит в окно.

Катомку закидывает на плечо,
И серый посох в руку берет,

И потихоньку уходит прочь,
И вместе с ним серый шлях идет.

Идет он идет, все серо вокруг,
Все давит свинцом и застит глаза,

И грустно седому бедняку,
В глазах у него блестит слеза,

Блестит слеза и катится вниз
В седую бороду бедняка,

И борода седая светлей
От блеска этого огонька.

Но что слезы серебряный свет?
Мгновенье, другое и вот ее нет.

У серых вётел встает бедняк
И молится, чтобы унять грусть:

«Господь Всевышний! Прошу, сотри
Серую краску с дорог. И пусть

Скитанья мои по земле Твоей
Будут чуть легче и чуть светлей».

Молитва — голубой мотылек —
Кружит перед ним — синевы клочок,

Синяя точка — среди всего
Серого в сером вокруг него.

Дальше бедняк идет, идет,
Седая корчма на развилке встает,

Хозяйка русая перед ней
В синем платье стоит и ждет.

Глядит на платье бедняк сам не свой,
Пьют, не напьются глаза синевой.

Говорит хозяйка: «Бог помощь вам,
Хоть на минутку зайдите к нам,

В пути вы, наверно, уже давно,
А тут у нас и хлеб, и вино».

Он дверь отворяет, входит в дом
И видит: синённые стены в нем.

В углу хозяин дома сидит
И сказку младшенькому говорит

О синем царстве, о том, что оно
Синей рекою окружено.

Так много для бедняка синевы,
Что он засыпает от синевы,

Шлях вьется во сне, и шлях — синева,
Котомка и посох его — синева.

Птица летит, и она — синева,
Поле, река и лес — синева.

Дивятся хозяева, дышат едва:
Из гостя выплескивается синева,

И в комнату хлещет она и потом
Плещет из комнаты прямо в дом.

Кто плачет? Слышишь? Как дитя
Снаружи плачет серый шлях:

«Зачем бедняк бросил меня
Снаружи, на четырех ветрах?».

Будит хозяин гостя: «Пора,
Снаружи вас дорога ждет».

Во сне улыбается гость, он стоит
Перед синим царством, у синих ворот,

Открывает ворота, а с той стороны
Три города синих в долине видны.

Дивятся хозяева, дышат едва:
Из гостя выплескивается синева,

И в комнату хлещет она и потом
Плещет из комнаты прямо в дом.

И вот она — шепот, лепет, полет,
Шелест, и шорох, и пенье высот,

Корень и дерево, ветка, листва,
Греза из грез, облака и трава.

И вот она — капля, ручей, волна,
И тайна, и рифма, и глубина,

И шаг, и топот, и смех, и пляс
И радость, и счастье, и вечность, и час.

Мерцанье, свеченье, и свет, и блик,
И тень, и тело, и облик, и лик.

Дивятся хозяева, дышат едва:
Из гостя выплескивается синева,

И в комнату хлещет она и потом
Плещет из комнаты прямо в дом

ВЕЧЕРНЯЯ ПЕСНЯ

Вечер тускло-золотой.
Никто со мной не пьет.
Что остается мне теперь?
Свет гаснет, тень растет.
Пусть отблеск тускло-золотой
В песню попадет...

Вечер тускло-золотой.
Старик, совсем седой,
Отмаливает праздный прах,
Нажитый суетой.
Пусть шепот старика глухой
Будет в песне той...

Вечер тускло-золотой.
По свету пыль метет.
Моя бессонная печаль
Щенком в пыли уснет.
Пусть наконец дыханье сна
В песню попадет...

Вечер тускло-золотой.
Вот мотылек ночной
На крыльях серо-золотых
Летит к себе домой.
Пусть трепет мотылька ночной
Будет в песне той...

Вечер тускло-золотой.
Никто со мной не пьет.
Что остается мне теперь?
Свет гаснет, тень растет.
Пусть отблеск тускло-золотой
В песню попадет...

ЭПИЛОГ

Мышка-мышь-мыша,
Нету ни гроша,
Песенка спета,
Гонят прочь поэта.

Плевать! Я сам уйду.
Куда же мне идти?
Ведь сам-то я нездешний,
Ни с кем не по пути.

Один среди зимы.
Закрыты все корчмы.
Сума моя пустая
(Не дай вам Бог сумы).

Я крикну: «Хватит, Бог,
В Самом Себе дремать,
Настало время жать,
Созрел Твой колосок.

Твой мир меня кормил
И мýкой, и мукóй,
А я ему с лихвой
Слезами отплатил.

Мы квиты, без обид,
Земля мой плач хранит,
Твой колосок созрел,
Пускай же серп свистит».

Мышка-мышь-мыша,
Котенок без усов.
Я песенку последнюю
Допел — и всех делов...

Я ГОДАМИ СКИТАЛСЯ …

Я годами скитался в чужих краях,
Нынче еду скитаться в родных.
Пара ботинок, одна рубашка,
Палка в руке. Куда ж я без них?

Пыль твою целовать я не буду, как тот поэт,
Хоть и мне есть о чем голосить, горевать.
Целовать твою пыль? Я твоя пыль.
Кто же будет, я вас умоляю, себя целовать?

Встану в лохмотьях моих, как в шелках,
Перед синью Кинерета, разинув рот,
Завалящий принц — перед синью своей,
О которой мечтал дни напролет.

Синь твою целовать я не буду, я просто так,
Как на шмоне-эсре, буду стоять и молчать.
Целовать твою синь? Я твоя синь.
Кто же будет, я вас умоляю, себя целовать?

Встану я над бескрайней пустыней твоей
И услышу верблюдов извечный шаг,
Над песками качают они на горбах
Тору и тару, и старый напев бродяг,
Что дрожит средь песков раскаленных, как стяг,
Вдруг замрет, но очнется, чтоб никогда не смолкать.
Твой песок целовать я не буду! Нет, опять и опять!
Целовать твой песок? Я твой песок.
Кто же будет, я вас умоляю, себя целовать?

Царь Давид

И даже в окне царя умирает солнце дня,
А царь уже очень стар и белый, как снег.
На арфу пал его блуждающий взор из-под тяжких век.
И даже в окне царя умирает солнце дня...

Ангел смерти как эхо встал за плечом царя,
Укутан темным, с шитьем золотым, плащом,
Владыка владыки, тихонько смеется за царевым плечом,
И на его голове горит корона-заря.

Царь, опершись на арфу, забылся во сне.
Ангел смерти бормочет себе под нос: надо мне
Укутать царя в час его последних полночных слез,

Вот это, которое был беспутен, как ветерок,
Доверчив, как дитя и грешен, как Бог,
И так красив, как бывает прекраснейшая из грез.

Ветряк

Ветряк старинный. Светлая картинка
Пришедшая из ранних детских дней,
Все вертится он в памяти моей.
И бабочки над сутолокой рынка...

Злой поп, хранитель яблочного сада.
И только ветер-шалопай один
Плоды порой бросает через тын,
И беднота, его нахваливая, рада.

Но главное - та мельница на горке,
Капустницы, лимонницы и зорьки,
И дедовский плетень, и буйный плющ,

Но главное - тот детства дух чудесный,
Который верит звездам, верит песне,
И знает: Бог велик и всемогущ.

"Танец будущего" Айседоры Дункан

82

Айседора Дункан, великая танцовщица, жена поэта Сергея Есенина вошла в историю не просто как танцовщица, она по праву считается реформатором танца. Ее движения рождались из музыки и эти пластичные дви...

Как снимали "Приключения Буратино"

154

Почему Фаина Раневская отказалась от роли черепахи Тортиллы, что больше всего пугало на съемках исполнителя главной роли Диму Иосифова, как страдал Пьеро и почему режиссер не мог подобрать актера на р...