Ушаков ответил на идею Зеленского о референдуме на Донбассе
12.12.2025 21:32:30
Середина зимы 1962 года, Гарвардский университет. Двадцатидвухлетний студент просыпается в холодном поту. Ему снился кошмар — он профессор английской литературы, должен читать лекцию, но заболел. Когда он сообщил студентам, что занятия не будет, они ликовали. Радовались его отсутствию.
Харолд Вармус лежал в темноте общежития, и в голове крутилась одна мысль: если бы он был врачом и отменил приём, никто не обрадовался бы. Пациенты расстроились бы. Его работа имела бы значение. Он был бы нужен.
К утру решение созрело. Он бросал магистратуру по английской литературе. Подавал документы в медицинские школы. Путь, от которого сбежал год назад, вновь манил. Но на этот раз не из чувства долга перед отцом-врачом, а по внутреннему убеждению.
Никто не мог предположить тогда, что этот студент-филолог, писавший диссертацию об англосаксонской поэзии и метафизических стихах, через двадцать семь лет получит Нобелевскую премию по медицине. Что он откроет происхождение рака на клеточном уровне. Что возглавит крупнейший медицинский исследовательский институт мира. Что изменит способ, которым наука делится знаниями.
Восемнадцатое декабря 1939 года, Оушенсайд, Нью-Йорк. Вторая мировая война только началась в Европе. Америка ещё не вступила в конфликт, но тень войны уже легла на мир. В этот день в еврейской семье эмигрантов родился мальчик — Харолд Элиот Вармус.
Дед по отцовской линии, Яков Вармус, покинул деревню близ Варшавы на рубеже веков. Стал фермером в Ньюбурге, затем шляпником в Ньюарке, Нью-Джерси. Его жена Элеонор умерла во время эпидемии гриппа 1918 года, когда отцу Харолда было одиннадцать. Материнские дедушка и бабушка, Гарри и Регина Барач, приехали из фермерских деревень вокруг Линца, Австрия. Открыли магазин детской одежды во Фрипорте, Нью-Йорк — магазин существует до сих пор.
Отец, Фрэнк Вармус, учился в Гарвардском колледже, но финансовые трудности вынудили его уйти после двух лет. Закончил медицинскую школу Тафтса, стал врачом общей практики, работал медицинским офицером близлежащего парка Джонс-Бич. Мать, Беатрис Барач, окончила Веллсли-колледж и Нью-Йоркскую школу социальной работы, стала психиатрическим социальным работником, активно участвовала в гражданской жизни Фрипорта.
Как дети иммигрантов, оба родителя получили образование, которого не было у их родителей. Теперь они хотели передать эту возможность сыну.
Харолд рос на южном берегу Лонг-Айленда. Лето проводил на Джонс-Бич, где работал отец. Зимой катался на лыжах. Любил рыбалку и природу, но был абсолютно беспомощен в командных видах спорта — футбол и бейсбол, доминировавшие в местных школах, не давались. Вместо спортивных побед Харолд обратился к книгам.
Отец с самого детства внушал: ты станешь врачом. В еврейских семьях Нью-Йорка того времени это считалось почти наследственной профессией. Харолд покорно изучал предмедицинские курсы в Амхерст-колледже, куда поступил после окончания средней школы Фрипорта в 1957 году. Но его первой интеллектуальной страстью стала не медицина, а английская литература.
В Амхерсте Вармус нашёл себя. Редактировал студенческую газету, писал диссертацию о романах Чарлза Диккенса, окончил колледж с отличием в 1961 году со степенью бакалавра английской литературы. Казалось, путь определён — академическая карьера литературоведа.
Он поступил в Гарвард на магистратуру по английской литературе, углубился в изучение англосаксонской и метафизической поэзии. Получил степень магистра в 1962 году. Но именно тогда случился тот сон, который всё изменил.
Друзья, выбравшие медицину, казались более довольными жизнью, более вовлечёнными в дела, имеющие прямое отношение к базовым человеческим потребностям. Вармус осознал: как профессор литературы он будет говорить о словах, написанных мёртвыми людьми столетия назад. Как врач — будет помогать живым людям здесь и сейчас.
Он подал документы в медицинские школы. Гарвардская медицинская школа отвергла его. Дважды. Это было унизительно — студент, окончивший Гарвард с магистерской степенью, не нужен медицинскому факультету того же университета. Но Колумбийский университет принял. В 1962 году двадцатидвухлетний Вармус стал студентом Колледжа врачей и хирургов Колумбийского университета.
Изначально его привлекала психиатрия, затем внутренняя медицина. Три месяца проходил практику в миссионерском госпитале в Барейли, Индия — опыт, который одновременно и воодушевил, и отрезвил. Он увидел бедность, болезни, ограниченность ресурсов. Понял, что практическая медицина за границей — не его путь. Его путь — фундаментальные медицинские исследования.
В 1966 году Вармус получил степень доктора медицины. Начал резидентуру в пресвитерианском госпитале Колумбии. И именно там, работая медицинским ординатором, почувствовал тягу к научной основе болезней, к механизмам, скрытым под симптомами.
1968 год. Америка увязла во Вьетнамской войне. Врачей призывали служить в армии. Вармус не хотел на войну. Как и многие его сверстники, он считал конфликт бессмысленным и несправедливым. Но был способ избежать военной службы легально — работа в Службе общественного здравоохранения.
Он вступил в уполномоченный корпус Службы общественного здравоохранения и отправился в Национальные институты здоровья в Бетесде, Мэриленд. Стал клиническим ассоциатом в лаборатории Айры Пастана. Программа учила методам исследований врачей, которые хотели заниматься фундаментальной биомедицинской наукой.
Вармус изучал регуляцию экспрессии генов бактерий с помощью циклического АМФ. Это был его первый настоящий опыт лабораторной работы. Позже в своей Нобелевской лекции он назовёт этот период "эстетическим слиянием генетики с молекулярной биологией", опытом, который цементировал его приверженность фундаментальным исследованиям.
Ему было уже почти тридцать — необычно поздний возраст для начала карьеры в биомедицинских науках. Большинство его коллег определились с путём на десять лет раньше. Но именно эта зрелость, накопленный жизненный опыт, широта интересов — от Диккенса до хромосом — сделали Вармуса учёным особого склада.
В 1969 году, во время туристического похода в Калифорнию, Вармус посетил небольшую группу в Калифорнийском университете Сан-Франциско. Там работали Дж. Майкл Бишоп, Леон Левинтов и Уоррен Левинсон, которые начали изучать ретровирусы для обнаружения генов, вызывающих рак. Вармус почувствовал — вот оно. Вот то, чем он хочет заниматься.
1970 год. Тридцатилетний Вармус переехал в Сан-Франциско для постдокторской работы в лаборатории Майкла Бишопа. Началось научное партнёрство, которое продлится более двадцати лет и изменит понимание рака.
Бишоп был на два года старше, но тоже пришёл в науку поздно — через ту же программу NIH. Оба были врачами, решившими посвятить жизнь не лечению отдельных пациентов, а изучению болезней на молекулярном уровне. Они идеально дополняли друг друга.
В те годы научное сообщество верило: вирусы вызывают рак, впрыскивая свои гены в геном хозяина. Подтверждением служил факт — вирусные гены из опухолевых вирусов находили в заражённых животных. Вопрос был: откуда эти гены берутся?
Вармус и Бишоп начали с вируса саркомы Роуса — ретровируса, вызывающего рак у кур, впервые выделенного Пейтоном Роусом в 1910 году. В вирусе был ген v-Src, ответственный за индукцию сарком. Но когда они искали похожие последовательности в здоровых клетках, обнаружили нечто шокирующее.
Ген был там. В нормальных клетках. У птиц, млекопитающих, всех животных. Это означало, что вирус не принёс ген извне. Он украл его изнутри — из самих клеток. Затем, в процессе репликации вируса, этот нормальный ген мутировал и превратился в онкоген, способный вызывать рак.
Открытие было революционным. Оно означало, что рак возникает не из-за внешнего агента, а из-за повреждения наших собственных генов. Эти гены — протоонкогены — в норме контролируют рост и деление клеток. Но под влиянием мутаций, вызванных вирусами, химическими канцерогенами, радиацией или просто ошибками при делении клеток, они становятся онкогенами — генами, запускающими рак.
Клеточный ген c-Src стал первым обнаруженным протоонкогеном. За ним последовали десятки других. Открытие Вармуса и Бишопа объяснило, почему рак чаще всего болезнь пожилых людей — мутации накапливаются со временем. Почему разные люди по-разному реагируют на канцерогены — у каждого свой набор генетических уязвимостей. Почему существует так много типов рака — разные протоонкогены активируются в разных тканях.
В своей речи на церемонии вручения Нобелевской премии в декабре 1989 года Вармус, бывший студент литературы, сравнил рак с Гренделем из героического эпоса "Беовульф". "В наших приключениях мы увидели нашего монстра яснее и описали его чешуйки и клыки новыми способами — способами, которые раскрывают раковую клетку как искажённую версию нас самих, подобно Гренделю".
Это была литература, вплетённая в науку. Метафора, которую не использовал бы учёный без гуманитарного образования. Вармус никогда не забывал Диккенса, англосаксонскую поэзию, метафизические стихи. Они оставались частью того, как он думал, как объяснял сложное.
Нобелевская премия по физиологии или медицине 1989 года досталась Вармусу и Бишопу "за открытие клеточного происхождения ретровирусных онкогенов". До этого они получили множество наград вместе — Учёный года Калифорнии (1982), премия Ласкера за фундаментальные медицинские исследования (1982), премия Гэирднера (1984). В 1984 году Вармус был избран в Национальную академию наук.
Но Нобелевская была особенной. Вармус стал первым нобелевским лауреатом, впоследствии возглавившим NIH. И вторым нобелевским лауреатом по медицине, чей отец тоже был врачом. Ирония судьбы — отец хотел, чтобы сын стал врачом, и сын стал им, но совсем не так, как отец себе представлял.
Всю работу в UCSF с 1970 по 1993 год Вармус посвятил механизмам репликации ретровирусов, их способности вызывать рак у животных и раковоподобные изменения в культивируемых клетках. Помимо онкогенов, его группа описала механизмы синтеза и интеграции ретровирусной ДНК в хромосомы, открыла протоонкоген Wnt-1 совместно с Роулем Нуссе, исследовала цикл репликации вируса гепатита B с Дональдом Ганемом, обнаружила рибосомный сдвиг рамки считывания для производства ретровирусных белков с Тайлером Джексом.
К моменту Нобелевской премии Вармус опубликовал сотни статей, стал признанным международным авторитетом по ретровирусам — вирусам, вызывающим СПИД и многие виды рака у животных.
1993 год. Президент Билл Клинтон номинировал Харолда Вармуса на должность директора Национальных институтов здоровья — крупнейшего биомедицинского исследовательского учреждения в мире. Назначение было необычным по нескольким причинам.
Во-первых, Вармус не имел никакого административного опыта за пределами собственной лаборатории. Друзья считали, что у него нет терпения для такой работы. Политики сомневались, сможет ли учёный найти общий язык с Конгрессом.
Во-вторых, он был первым нобелевским лауреатом, возглавившим NIH. Обычно на такую должность назначали опытных администраторов, людей, умеющих управлять большими организациями, вести переговоры, лоббировать бюджеты.
Но Клинтон увидел в Вармусе то, что не видели другие. Научный авторитет. Видение. Способность вдохновлять. И главное — приверженность фундаментальной науке в эпоху, когда всё больше требовали целевых исследований конкретных болезней.
Двадцать третьего ноября 1993 года министр здравоохранения и социальных служб Донна Шалала привела Вармуса к присяге. Пятидесятичетырёхлетний учёный стал четырнадцатым директором NIH.
Скептики ошиблись. Вармус оказался блестящим администратором. Он умел гладить эго конгрессменов обеих партий, находить компромиссы, убеждать в важности базовых исследований. За шесть лет его руководства бюджет NIH вырос с 11 до 16 миллиардов долларов — невероятное достижение.
Он привлёк в институт лучших исследователей в качестве директоров программ, инициировал удвоение бюджета NIH, создал PubMed Central — бесплатный архив опубликованных научных работ. Последнее стало его главной страстью в те годы.
В девяностые годы научные журналы держали знания под замком. Чтобы прочитать статью, нужно было либо работать в университете с дорогой подпиской, либо платить десятки долларов за одну публикацию. Для миллионов людей — врачей в развивающихся странах, пациентов, ищущих информацию о своих болезнях, студентов из бедных вузов — наука была недоступна.
Вармус видел в этом фундаментальную несправедливость. Большинство исследований финансировалось из налогов налогоплательщиков. Почему результаты этих исследований должны быть за платным доступом?
В 1999 году, последнем году его директорства в NIH, Вармус вместе с Патриком Брауном и Майклом Эйзеном основал Public Library of Science (PLoS) — некоммерческую организацию, посвящённую свободному доступу к медицинской и научной литературе.
Идея была проста: учёные публикуют результаты в открытых журналах, любой человек в мире может прочитать их бесплатно. Расходы на публикацию покрываются грантами или платой авторов, а не читателей.
Издательская индустрия сопротивлялась яростно. Крупнейшие научные издатели зарабатывали миллиарды на подписках. Для них открытый доступ был угрозой бизнес-модели. Они утверждали, что качество упадёт, рецензирование станет формальным, наука пострадает.
Вармус не отступил. Как нобелевский лауреат и бывший директор NIH, он обладал авторитетом и credibility, которых движению за открытый доступ отчаянно не хватало. Он публично критиковал издателей, лоббировал изменения в политике финансирования, убеждал коллег поддержать движение.
К концу его директорства в NIH в 1999 году семена были посеяны. PLoS стартовал первые открытые журналы. PubMed Central начал архивировать статьи. Движение набирало обороты. Сегодня открытый доступ стал нормой для многих областей науки — во многом благодаря усилиям Вармуса.
В январе 2000 года Вармус был назначен президентом Мемориального онкологического центра Слоан-Кеттеринг в Нью-Йорке — одной из ведущих в мире клиник по лечению рака. Десять лет он руководил центром, расширяя исследовательские и клинические программы, строя новую исследовательскую башню, запуская первую независимую докторскую программу центра по биологии рака.
Примечательно, что Вармус продолжал вести лабораторную работу даже занимая руководящие должности. В NIH, в Слоан-Кеттеринге он никогда не бросал науку ради администрации. Его группа продолжала публиковать статьи, делать открытия.
В те годы они характеризовали мутации гена рецептора эпидермального фактора роста в раке лёгких человека, включая частую мутацию, придающую устойчивость к лекарствам. Генерировали многочисленные мышиные модели человеческого рака. Изучали репликацию вируса гепатита B.
Вармус помог создать Консорциум Starr по раку вместе с Лабораторией Колд-Спринг-Харбор, Университетом Рокфеллера, Медицинским колледжем Вейлл-Корнелл и Институтом Броуда. Сотрудничество между институтами открыло новые возможности для исследований.
Его жена, Констанс Кейси, которую он встретил ещё до всех научных триумфов и на которой женился в 1969 году, была рядом. Журналистка и критик книг, позже садовод, она поддерживала мужа в самые трудные моменты. Двое сыновей, Кристофер и Джейкоб, выросли. Джейкоб стал джазовым музыкантом, и они с отцом даже создали совместное шоу "Гены и джаз" — уникальный синтез науки и искусства.
В кофейнях возле центра Вармуса иногда принимали за бомжа, когда он заходил в старой вонючей велосипедной экипировке — он был страстным велосипедистом и гребцом. Несмотря на Нобелевскую премию и высокие посты, он оставался простым человеком. Студенческая газета Гарварда прозвала его "Доктор Кто", когда он был выбран для произнесения вступительной речи — мало кто вне научного сообщества знал, кто он такой.
Май 2010 года. Президент Барак Обама номинировал Вармуса на должность директора Национального института рака — подразделения NIH, специализирующегося на онкологических исследованиях. Семидесятилетний учёный оставил Слоан-Кеттеринг и вернулся в систему, где начинал свою карьеру сорок лет назад.
Вармус стал первым человеком, возглавившим отдельный институт NIH после того, как был директором всей организации. Назначение было необычным, но логичным — он был экспертом мирового уровня по раку, имел огромный административный опыт, пользовался уважением в научном сообществе и на Капитолийском холме.
Пять лет с 2010 по 2015-й он руководил NCI. За это время запустил инициативу "Провокационные вопросы" — программу, поощряющую учёных задавать неочевидные, рискованные, но потенциально прорывные исследовательские вопросы. Создал новые центры глобального здравоохранения и геномики рака. Завершил Атлас ракового генома — масштабное исследование почти 10 000 геномов рака более двадцати типов человеческого рака в сотрудничестве с Национальным институтом исследования генома человека.
Ревитализировал систему клинических испытаний NCI. Реструктурировал Национальную лабораторию рака Фредерика и запустил инициативу по поиску лекарств, нацеленных на сигнальный путь клеток, контролируемый онкогеном RAS — одним из самых частых драйверов рака.
Разработал раковый компонент Инициативы прецизионной медицины президента Обамы. Внёс изменения в другие аспекты проведения биомедицинских исследований, поддерживаемых NCI, включая новую награду "Выдающийся исследователь", гранты штатным учёным и новый формат NIH biosketch, заменивший традиционную библиографию описаниями основных вкладов в науку.
В 2001 году Вармус получил Национальную медаль науки от президента Джорджа Буша-младшего "за со-открытие клеточного происхождения ретровирусных онкогенов, которое открыло новую эру в контроле человеческого рака, и за оживление медицинского исследовательского предприятия нации".
2015 год. Вармус ушёл с поста директора NCI, но не ушёл из науки. В семьдесят пять лет он присоединился к факультету Weill Cornell Medicine, части Корнельского университета, как профессор медицины имени Льюиса Томаса. Одновременно стал старшим ассоциированным членом Нью-Йоркского центра генома.
Там он помогает координировать Polyethnic 1000 — инициативу по изучению геномов рака в этнически разнообразных популяциях пациентов. Проблема большинства исследований рака — они проводятся преимущественно на пациентах европейского происхождения. Вармус стремится исправить этот дисбаланс.
Он продолжает публиковаться. В 2018-2019 годах вышли статьи о генерации клеток мелкоклеточного рака лёгких из человеческих эмбриональных стволовых клеток, о гиперактивации ERK в клетках аденокарциномы лёгких, о мутациях фактора сплайсинга U2af1.
В 2024-2025 годах группа Вармуса опубликовала работы о геномных CRISPR-скринингах в сфероидной культуре, показывающих, что опухолевый супрессор LKB1 ингибирует рост через липидную киназу PIKFYVE. О том, как LKB1 подавляет рост и способствует интернализации EGFR через PIKFYVE. О линейно-специфической непереносимости онкогенных драйверов, ограничивающей гистологическую трансформацию.
В восемьдесят пять лет Харолд Вармус активнее многих сорокалетних учёных. Он советник министерства энергетики США, член консультативного совета по глобальному здравохранению.
Пять лет, с 2010 по 2015 год, Вармус руководил NCI. В этот период институт оказался на переломном этапе. Технологии секвенирования стремительно дешевели, данные геномики росли как лавина, а представления о раке менялись буквально на глазах. Вармус видел, что старая модель, построенная на осторожных, постепенных исследованиях небольших групп, уже не отвечает скорости прогресса.
Он запустил инициатива «Provocative Questions» — программу, призванную вернуть в онкологию дух дерзких гипотез. Суть была проста, но революционна: вместо привычного распределения грантов по заранее предсказуемым темам, научным группам предлагалось выбирать вопросы, сформулированные так, чтобы будоражить воображение.
Не «почему рак растёт», а «почему некоторые клетки с десятками мутаций не становятся злокачественными».Не «как опухоль избегает иммунитета», а «почему некоторые опухоли спонтанно исчезают».Не «какой ген сломан», а «почему клетки, несущие одинаковые мутации, ведут себя по-разному».
Эти вопросы были как вызов — и как приглашение. Они требовали новых инструментов, новых союзов, новых подходов. И они меняли культуру исследования рака изнутри.
В те же годы Вармус продвигал персонализированную медицину ещё до того, как это словосочетание стало модным. Он настаивал: рак — это не одна болезнь, а тысячи болезней, каждая со своими генетическими корнями. Лечение должно опираться на индивидуальный молекулярный профиль опухоли, а не на орган, где она возникла.
Вармус знал, что такая медицина будет стоить дорого, но был уверен — это единственный путь к реальному прогрессу. И когда в 2015 году он покинул NCI, даже критики признавали: при нём онкология стала другой. Смелее. Молекулярнее. Честнее.
После ухода из NCI Вармус не ушёл на пенсию. Он вернулся туда, где всегда чувствовал себя дома — в лабораторию. В Weill Cornell Medicine он сформировал небольшую, но мощную исследовательскую группу, сосредоточенную на том, что любил больше всего: на молекулярной биологии рака.
Лаборатория занималась генами, которые долгое время считались «несдвигаемыми камнями» в онкогенезе — такими, как p53 и MYC. Они исследовали механизмы, позволяющие раковым клеткам обходить лекарственные препараты, и искали слабые места опухоли — те самые «чешуйки и клыки Гренделя», о которых он говорил в своей Нобелевской лекции.
Теперь, спустя десятилетия после своего открытия c-Src, Вармус снова пытался понять, как нормальная клетка превращается в хищника. Почему некоторые мутации запускают катастрофу, а другие — нет. Почему одни опухоли невероятно злобны, а другие живут в организме годами, почти не изменяясь.
И хотя статус нобелевского лауреата мог позволить ему просто читать лекции и писать мемуары, он выбирал другое — работать у лабораторного стола рядом с молодыми учёными. Он говорил, что это единственный способ оставаться честным перед наукой: «Если хочешь понимать биологию, оставайся в биологии. Не в кабинетах».
Сегодня, когда имя Харолда Вармуса произносят в научном мире, говорят не только об открытии протоонкогенов. Его наследие гораздо шире — почти тектоническое.
Он изменил понимание рака — превратил его из мистического проклятья в биологическую логику поломавшейся клетки.Он изменил NIH — сделал его не просто бюрократической машиной, а средоточием фундаментальной науки.Он изменил науку о доступе — разрушил стену между знаниями и обществом.Он изменил культуру исследований — заставил учёных думать смелее, спрашивать глубже, идти дальше.
И ещё — он доказал, что гуманитарий может стать учёным величайшего масштаба. Что любовь к Диккенсу, Беовульфу и поэзии XVII века не мешает, а помогает видеть биологию шире, глубже, человечнее.
Вармус всегда оставался немного неформальным. Он приезжал на работу на велосипеде, в старой куртке, и охранники иногда не верили, что перед ними президент крупнейшего онкологического центра. Он шутил во время лекций, играл джаз с сыном, жарил рыбу на побережье Лонг-Айленда, куда возвращался всякий раз, когда становилось слишком шумно.
Коллеги вспоминают, что он никогда не повышал голос. Даже когда спорил по науке — спорил так, будто обсуждает сюжет романа: увлечённо, аргументированно, с огоньком, но без злобы.
Он говорил, что наука — это не война, а путешествие. Что рак — не злой дух, а искажённое зеркало самой жизни. Что учёные — не герои, а путники, ищущие монстра в темноте и пытающиеся понять, из чего сделана его тень.
Харолд Вармус никогда не называл себя героем. Но его история — история человека, который увидел монстра и не отступил.
Он провёл десятилетия, изучая рак — бесконечно меняющегося, жестокого, хитрого противника. Но вместо страха он выбрал любопытство. Вместо карьерных побед — исследования. Вместо спокойной жизни — борьбу за доступность знаний, за честность науки, за каждую клетку, которая могла бы не стать злокачественной.
Его путь — путь охотника за чудовищем.Чудовищем, которое живёт внутри нас.И которое мы, благодаря таким людям, учимся понимать, а значит — однажды победим.
| Родился: | 18.12.1939 (85) |
| Место: | Нью-Йорк (US) |
