Бывшего замминистра труда Алексея Скляра нашли мёртвым в Новой Москве
15.01.2026 23:00:26
В пошивочном цехе театра имени Ленинского комсомола пахло нафталином и свежей тканью. Портной Ваня Толкушкин окинул взглядом худого мужчину в потрёпанном лыжном костюме и кедах — единственной одежде, которая у того была. «Иннокентий, а давайте мы вам новый костюм сошьём!» — предложил он. Мужчина не стал отказываться. «Соловушка! — крикнул Ваня своей начальнице. — Ты там себе пальто хотела сшить, так давай лучше артисту из этой ткани брюки и пиджак сделаем!»
Так, за счёт несшитого женского пальто, в 1955 году произошла встреча, изменившая историю советского театра и кинематографа. Женщину, отдавшую свою ткань незнакомцу, звали Суламифь Кушнир. Мужчину — Иннокентий Смоктуновский. Никто из присутствовавших в тот день не подозревал, что эта встреча положит начало одному из самых красивых и прочных союзов в истории отечественного искусства.
Судьба Суламифи Кушнир — готовый сюжет для романа. Она родилась в 1925 году в Иерусалиме, в Палестине, которая тогда находилась под британским мандатом. Её родители — Хаим Хацкелевич и Шира Кушнир — были молодыми еврейскими идеалистами из литовского местечка Кроки. В шестнадцать лет они бросили всё и уехали строить новую жизнь в кибуце Рамат-Рахель на южной окраине Иерусалима.
Когда Суламифи исполнилось пять, семья совершила неожиданный поворот — вернулась в Советский Союз. Они поселились в еврейской сельскохозяйственной коммуне «Войо Нова» в Крыму, где говорили на иврите и мечтали о справедливом обществе. Девочка запомнила свои детские руки — распухшие от голода и холода, «как подушечки», — и мать в ватных брюках, скачущую на лошади по степи.
Судьба коммунаров сложилась трагически — большинство были репрессированы. Суламифь и её мать спасло чудо: в 1932 году в коммуну приехала группа московских художников. Среди них был Мендл Горшман — талантливый график, ученик знаменитого Фаворского. Он влюбился в Ширу и увёз всю семью в Москву. Так Суламифь обрела отчима, который стал для неё настоящим отцом, и новую жизнь в столице.
Мать Суламифи, Шира Горшман, стала известной писательницей на идише. Дом Горшманов был полон гостей — приходили художники, физики, литераторы. В этой атмосфере высокой культуры и интеллигентности росла будущая жена великого актёра. Она окончила театральное училище по специальности «моделирование» и стала художником по костюмам в театре «Ленком».
Путь Иннокентия Смоктуновского к их встрече был совсем иным — через кровь, плен и отверженность. Он родился в 1925 году в сибирской деревне Татьяновка Томской области. В четырнадцать лет впервые попал в театр и вышел оттуда потрясённым: «Сейчас уже я понимаю, что это было просто дурно по вкусу, но тогда вышел потрясённый… Должно быть, я был очень добрым зрителем или во мне уже тогда заговорило нутро: попал домой».
В 1943 году восемнадцатилетний Иннокентий ушёл на фронт. Он сражался на Курской дуге, форсировал Днепр, освобождал Киев. За доставку боевых донесений под огнём противника получил медаль «За отвагу» — правда, вручили её только через сорок девять лет, на сцене Художественного театра.
В декабре 1943-го Смоктуновский попал в плен. Месяц в лагерях Житомира, Шепетовки, Бердичева — а затем практически невозможное: побег. Его спасла простая крестьянская семья, рискуя собственной жизнью. Целый месяц они прятали истощённого солдата, откармливали, выхаживали. С этими людьми актёр поддерживал связь до конца своих дней.
Вернувшись в строй с партизанами, Смоктуновский дошёл до Берлина и получил вторую медаль «За отвагу». Но война не отпустила его. Сам факт пребывания в плену — несмотря на побег — сделал его «неблагонадёжным». Он получил «минус 39» — запрет на проживание в тридцати девяти крупнейших городах СССР.
Без актёрского образования, с клеймом бывшего пленного, Смоктуновский скитался по провинциальным театрам. Норильск — там он работал на одной сцене с заключёнными Норильлага, там подружился с таким же «неблагонадёжным» Георгием Жжёновым. Потом цинга заставила бежать на юг — Грозный, Махачкала, Сталинград. В Махачкале случился первый брак — с актрисой Риммой Быковой. Но этот союз был обречён: Римма изменила ему на глазах у всей труппы.
В 1955 году тридцатилетний Смоктуновский решился на отчаянный шаг — без денег, без связей, в лыжном костюме и кедах он отправился покорять Москву. Результат был предсказуем: его не брали никуда. Он показывался во всех театрах, но его нетипичная для того времени внешность — слишком интеллигентная, слишком хрупкая — казалась непригодной для советской сцены.
Денег не было даже на угол. Смоктуновский ночевал у случайных знакомых, а когда они уехали, забыв оставить ключи, — спал на подоконнике в подъезде дома у метро «Кропоткинская». Казалось, судьба окончательно отвернулась от него.
С огромным трудом ему удалось устроиться внештатным артистом в Театр имени Ленинского комсомола. Роли были крошечные, зарплата — нищенская. Но именно здесь, в пошивочном цехе, произошло то, что перевернуло всю его жизнь.
Много лет спустя в книге «Быть» Смоктуновский опишет этот момент: «Я тогда впервые увидел её… Тоненькая, серьёзная, с копной удивительных тяжёлых волос. Шла не торопясь, как если бы сходила с долгой-долгой лестницы, а там всего-то было три ступеньки вниз. Она сошла с них, поравнялась со мной и молча, спокойно глядела на меня. Взгляд её ничего не выспрашивал, да, пожалуй, и не говорил… но вся она, особенно когда спускалась, да и сейчас, стоя прямо и спокойно передо мной, вроде говорила: «Я пришла!»»
Сама Суламифь Михайловна много лет спустя вспоминала эту встречу иначе, без романтического флёра: «На следующий день он ещё раз пришёл — не специально ко мне, а в цех. Ну а потом всё как-то само собой получилось: присмотрелись друг к другу, пообвыклись… Так что никакой любви с первого взгляда».
Как бы то ни было — «любовь с первого взгляда» или постепенное узнавание — Иннокентий начал появляться в пошивочном цехе всё чаще. Дарил цветы, звал на прогулки. Двадцативосьмилетняя Суламифь, которую мать уже начала считать засидевшейся в девках, не торопилась с решением.
Когда Суламифь объявила родителям о намерении выйти замуж за неизвестного артиста без квартиры, денег и перспектив, реакция была предсказуемой. Друзья и коллеги хором отговаривали её от этого шага. Мендл и Шира Горшман тоже были не в восторге: они предпочли бы видеть зятем кого-то более основательного, желательно — человека искусства с именем.
Но Суламифь была непреклонна. «Меня часто спрашивают: как жить с гением? — вспоминала она много лет спустя. — Но я ведь не за гения выходила замуж! Я выходила замуж ответственно — по любви. Между двумя свободными людьми возникло чувство, и мы поженились. Кто же знал, что произойдёт такое… Что будет восхождение, и все скажут — гений...»
И всё же именно отчим сыграл решающую роль. Когда молодые засомневались, не подождать ли со свадьбой до появления своего угла, Мендл Горшман настоял: «Женитесь сейчас. Жить будете у нас». Так в 1955 году Иннокентий Смоктуновский обрёл не только жену, но и семью, дом, московскую прописку. И — что оказалось не менее важным — приобщился к миру высокой культуры, которого был лишён в своих провинциальных скитаниях.
Первые годы брака прошли в разлуках. Суламифь работала в Москве, а Иннокентий почти сразу уехал с театром на длительные гастроли, потом на съёмки. Они виделись урывками. Но именно благодаря этим разлукам до нас дошли их письма — нежные, ироничные, полные любви документы эпохи, которые теперь хранятся в Театральном музее имени Бахрушина.
Он называл её десятком ласковых прозвищ: Соломка, Шлёмка, Лапошка, «лопоухий заяц», «девочка моя», «дорогая моя находка». Себя именовал то «демоном-искусителем», то «ангелом-предохранителем», то просто «психованным Кешкой».
Письма полны характерного смоктуновского юмора. С гастролей он писал: «Мне здесь в театре все завидуют. Я им всем расписал, что у жены квартира из трёх комнат и машина. У всех слушающих сделались вытянутые лица. Удивляются, завидуют, но верят. Не сердись, я всё шучу. Я им, собакам, говорю всё так, как оно есть. И вот всему этому они удивлены и поражены. Ну и хрен с ними. Целую. Всем привет!»
В марте 1956 года Суламифь родила дочь. Полтора месяца супруги переписывались, обсуждая имя для ребёнка. Назвали Надеждой. Смоктуновский, не видевший дочь месяцами из-за гастролей, писал с нежностью: «Нашей Надьке уже 4 месяца. А я знаю её всего полтора месяца».
Но в сентябре того же года произошла трагедия — Наденька умерла, прожив всего полгода. Это горе могло разрушить молодую семью. Вместо этого — сплотило. Даже в письмах тех страшных дней Суламифь писала мужу не о своей боли, а о любви к нему, о том, как ждёт его возвращения.
Через год, в июле 1957-го, родился сын Филипп. А потом — дочь Мария. Семья состоялась.
Пока Смоктуновский метался между гастролями и съёмками, получая крошечные роли и оставаясь никому не известным, Суламифь делала то, что изменило всё: она создавала из провинциального актёра без образования — мастера мирового уровня.
Она занималась с ним речью — Смоктуновский зажимался на сцене, говорил тихо и невнятно. Она прививала ему вкус, знакомила с мировой культурой, объясняла тонкости этикета. Провинциальный актёр, выросший в сибирской деревне, прошедший войну и лагеря, в доме Горшманов впитывал атмосферу высокой интеллигентности. Он часами наблюдал, как работает отчим Суламифи — художник Мендл Горшман, иллюстратор книг Пушкина и Шолом-Алейхема.
«Человек высокой организованности, и внутренней, и художнической, — говорил о Суламифи Михайловне актёр Ленкома Всеволод Ларионов. — Она его воспитала и стала на всю жизнь и женой, и матерью».
Именно Суламифь помогла мужу получить первую настоящую работу в Москве. Через знакомую портниху Клару, которая шила для Марины Ладыниной, она устроила ходатайство перед всесильным режиссёром Иваном Пырьевым. Благодаря его рекомендации Смоктуновского приняли в Театр киноактёра. Это был первый шаг к большой карьере.
В 1957 году случилось то, что перевернуло судьбу актёра: Георгий Товстоногов пригласил никому не известного Смоктуновского на роль князя Мышкина в спектакле «Идиот» в ленинградском БДТ. Это был счастливый случай — первоначально утверждённый актёр не явился на репетицию и был уволен.
Премьера стала триумфом. На выходе из театра толпа не давала Смоктуновскому пройти: «Мышкин! Браво, Мышкин!» Он вернулся домой совершенно обессиленный. Суламифь уложила его в постель и сказала: «Отдыхай, Кеша. Сейчас особенно важно иметь трезвую голову. Просватанная невеста всем нравится».
После Мышкина последовали другие великие роли. Но одна из них едва не прошла мимо — и только благодаря Суламифи состоялась. Когда Григорий Козинцев предложил Смоктуновскому сыграть Гамлета в своём фильме, актёр долго сомневался: осилит ли? Роль казалась ему неподъёмной.
Суламифь сказала: «Соглашайся! У тебя же есть помощник!» — «Кто?» — удивился он. — «Шекспир!»
Он согласился. И «Гамлет» Козинцева с Иннокентием Смоктуновским в главной роли вошёл в историю мирового кинематографа.
Очень скоро после свадьбы Суламифь сделала выбор: оставила любимую работу, чтобы полностью посвятить себя мужу и детям. Она стала его администратором, имиджмейкером, первым критиком и главным защитником. Она создавала дом, в котором ему было хорошо работать.
«Папа любил, как мама готовит, — вспоминала их дочь Мария. — У неё всё получалось отменно! И он всегда говорил: «Дружочек, всё такое вкусное! Приготовлено с любовью»».
Смоктуновский любил ходить по дому в японском кимоно и есть палочками рис, приготовленный женой по особому рецепту. Он никогда не отказывался от домашней работы — мог прибить полку, вскопать огород, помочь дочери с математикой. Он научил их щенка Жана говорить слово «мама» и смастерил для дочери часы в школу. Но всё это — только когда рядом была его Соломка. Без неё он скучал, хандрил и не высыпался.
Она была рядом на всех съёмках, куда только могла добраться. На знаменитых фотографиях со съёмок «Гамлета» в 1963 году — Смоктуновский в гриме принца датского, а рядом — Суламифь, внимательно следящая за каждым движением мужа.
Сам Смоктуновский никогда не скрывал, кому обязан всем. «Если спросить, что же такое Смоктуновский, то это во многом моя жена», — говорил он.
Их жизнь не была идиллией. Актёрская профессия — тяжёлое испытание для семьи. Бесконечные гастроли, съёмки, репетиции. Поклонницы, которые не давали прохода. Суламифь Михайловна вспоминала: «Женщины ревновали Иннокентия ко мне». Но их брак выстоял.
Самым тяжёлым испытанием стала судьба сына Филиппа. Он учился в Щукинском театральном училище, но в актёрской профессии не состоялся. Позже стал переводчиком научной фантастики, но жизнь его сложилась трагически — он страдал от зависимости. Смоктуновский не роптал, только винил себя за то, что упустил сына, недодал ему внимания и любви. И работал, работал, работал — соглашался на любые предложения, чтобы семья не знала нужды.
В последние годы, когда советский кинематограф рухнул, великому актёру приходилось сниматься в откровенно слабых картинах — играть боссов мафии в сомнительных детективах. «Соломка, ну что же делать, играть надо…» — говорил он жене. Она понимала.
В 1990 году Иннокентию Смоктуновскому было присвоено звание Героя Социалистического Труда. Получая высшую награду страны, он сразу же заявил журналистам: «Половина Золотой звезды точно принадлежит жене».
К этому времени за плечами были десятки великих ролей: князь Мышкин и Гамлет, Моцарт и Сальери, Юрий Деточкин в «Берегись автомобиля» и Порфирий Петрович в «Преступлении и наказании», Чайковский и царь Фёдор Иоаннович, чеховский Иванов и Войницкий… Коллеги называли его «первым, первейшим артистом России», критики — гением. Олег Ефремов, который не мог говорить на его панихиде, даже после смерти отказывался называть его «великим»: «Великих много. Смоктуновский — один».
А он сам, до последних дней, повторял то, что говорил всегда: автором актёра Смоктуновского была его жена.
3 августа 1994 года Иннокентий Смоктуновский умер от второго инфаркта в посёлке санатория имени Герцена под Москвой. Ему было шестьдесят девять лет.
Они прожили вместе тридцать девять лет. Почти четыре десятилетия — с того дня, когда портной Ваня Толкушкин предложил сшить костюм для оборванного актёра из ткани, приготовленной для пальто его начальницы.
Суламифь Михайловна прожила без любимого Кеши ещё двадцать два года, до 2016 года. Она передала их письма в музей Бахрушина, дала согласие на создание спектакля по их переписке — «Люблю. Целую. Кеша». Она хранила его память и верила, что когда-нибудь они снова будут вместе.
В 2025 году, к столетию со дня рождения Смоктуновского, была опубликована их интимная переписка. «В своих посланиях, полных иронии и любви, Кеша и Соломка делились самым сокровенным. Тем, что никому больше не рассказали бы», — написали исследователи.
История Иннокентия и Суламифи — это история о том, как любовь создаёт гения. Как хрупкая женщина с библейским именем, рождённая в Иерусалиме и выросшая в крымской коммуне, подарила миру одного из величайших актёров XX века. Как мужчина, прошедший через войну, плен и отверженность, нашёл свою спасительную соломинку — и держался за неё до последнего вздоха.
«Ну вот, поди ж узнай, что именно этот хрупкий человек, только что сошедший ко мне, подарит мне детей, станет частью моей жизни — меня самого», — писал Смоктуновский о первой встрече с Суламифью. Теперь мы знаем: он был прав. Она стала не просто частью его жизни — она стала условием самого его существования как великого артиста.
Суламифь Кушнир и Иннокентий Смоктуновский
Посмотреть фото
