Людибиографии, истории, факты, фотографии

Марк Захаров

   /   

Mark Zaharov

   /
             
Фотография Марк Захаров (photo Mark Zaharov)
   

День рождения: 13.10.1933 года
Место рождения: Москва, СССР
Дата смерти: 28.09.2019 года
Место смерти: Москва, Россия
Возраст: 86 лет

Гражданство: Россия

Гоголю было легче

Режиссер

Спектакль «ленкома» «женитьба» в постановке марка захарова получил премию «звезда театрала» в номинации «лучший актерский ансамбль».

VK Facebook Mailru Odnoklassniki Twitter Twitter Print

02.01.2009

Вместе с наградой марк анатольевич принял и наше приглашение – встретиться с журналистами на редакционной летучке газеты «Новые Известия». Начало встречи было неожиданным. «Журнал «ТЕАТРАЛ» вызывает у меня страшное озлобление, когда его я беру в руки, – признался марк анатольевич, – знаете почему? потому что его надо прочесть весь. Каждый раз думаю: ну только первую страничку посмотрю, а потом смотрю вторую, третью, а время-то идет. А время – теперь дорогая вещь. Но я его всего проглатываю, как ненасытная акула».

Марк Захаров фотография
Марк Захаров фотография

– Вы объявили, что в этом сезоне будете ставить Сорокина и Чехова. Почему такая пара возникла именно сейчас?

Реклама:

– Я обещал, что поставлю Владимира Сорокина «День опричника» и сделал инсценировку. А потом вспомнил о Чехове. У Антона Павловича есть комедия очень хорошая – «Вишневый сад», где женских ролей больше, чем у Сорокина. И я объяснил Владимиру Георгиевичу Сорокину, что сейчас все-таки Чехова выпущу в первую очередь. В этой пьесе все, что у нас и сейчас есть, – взаимоотношения с недвижимостью, с судьбой, с неустроенностью, с тем, что под ногами вроде бы бетон, а все плывет. Зыбко все в нашей жизни российской. И эта тема и интересна, и полезна.

– Вы уже очень давно привыкли к успеху. А какие-то градации успеха, заметочки, по которым вы определяете, грубо говоря, градус успеха, – у вас есть?

– Когда в зале зрителей поровну женщин и мужчин, это престижно и говорит о том, что спектакль действительно хороший. Поэтому если мужчины, которые сейчас очень ценят время – деньги, не жалеют трех часов посмотреть спектакль – это настоящий успех.

– А если одни женщины пришли?

– Это сигнал, что спектакль переходит в другую фазу. Фазу второй свежести, что ли. Хотя, конечно, такого поклонения и радости, какую умеют дарить женщины-зрительницы, мужчины- зрители дать не могут.

– Возрастная аудитория сейчас меняется? Раньше студенты ночевали вокруг «Ленкома».

Лучшие дня


Иоанн Аргиропул
Посетило:274
Иоанн Аргиропул
Полина Виторган
Посетило:271
Полина Виторган
Последний русский император
Посетило:265
  Николай II

– И не только студенты. Люди из государственных структур на уровне губернаторов признавались, что ночевали в булочной рядом, чтобы попасть в «Ленком».

– А по залу уже чувствуется, что публику волнует кризис?

– Нет, нет. До театра это пока не дошло. Пока Лужков есть, он нас как-то прикрывает. Кризис чувствуется в атмосфере. Она стала напряженной, и артисты этим пользуются. Они же, чтобы играть, подключают свою психофизическую энергию, и вкупе с общей атмосферой напряженности последние спектакли у нас идут как-то особенно празднично, триумфально. Аплодисменты в конце спектакля минут по десять бывают.

– Вы изобрели уникальный жанр – кино-теле-театр. Потому что все ваши фильмы не ложатся ни в один из существующих жанров…

– У меня не было амбиций и ощущения первооткрывателя нового жанра в кино. То, что долго прожили фильмы, – это действительно вещь для меня загадочная. Хотя, наверное, в этом есть какая-то моя заслуга, что фильмы пользуются интересом у людей, которые не то, что не родились, когда был съемочный период, но даже их родители еще не познакомились.

– Почему так давно не снимаете ничего?

– Не хватает легкомыслия, азарта. Понимаете, сложность еще в том, что мне предлагают сейчас примерно так: «Делайте, что хотите». И оказалось, что это очень сложно понять, что же я хочу. Гоголю было легче. У него была цензура. Гоголь говорил, если есть барьеры, то просыпается изобретательность, сноровка повышается.

– Вы в какой-то мере ускорили смерть КПСС, когда публично сожгли партбилет. Сейчас сжечь ничего не хочется?

– Нет, это был дурной поступок. Назарбаев сказал, чтоб все руководители крайкомов и обкомов так поступали. Я поддержал, а жена мне потом сказала, что это был самый безвкусный поступок в моей жизни. Это было действительно так. Хотя потом я был, как на Новгородском вече, выкрикнут через мегафон – на Пушкинской площади. Новодворская кричала: «Нам нужен такой президент, как Марк Захаров!» Я это не слышал, но люди пришли в театр, говорят: «Там на Пушкинской площади тебя выкликают».

– Вы не пошли?

– Нет, не пошел.

– А вдруг бы изменилась история России?

– Не знаю. Я раньше думал, что мои однолетки будут руководить страной по-другому. Не может быть такого идиотизма дальше. А оказывается, нет – не в этом дело. Я потом набрался смелости и сказал Горбачеву в присутствии большого количества людей: «Нет, заниматься политикой, просто будучи добрым дирижером, хорошим режиссером, талантливым балетмейстером, симпатичным музыкантом, – нельзя. Это особая профессия, другая кондиция, другое образование. И другой строй и нервной системы, и все по-другому». И ушел из политики.

– Вам не кажется, что подчас нарушается правильная связь с публикой? Например, футбол почти все время приводит к массовым дракам…

– Причина, наверное, в несовершенстве нашего организма. В нас бушуют страсти, чего-то сломать иногда хочется. Когда ломали Старый Арбат, огромные толпы людей приходили на это смотреть. А когда строят дом, ну строят и строят, никому не интересно. Поэтому и футбол стал опасным занятием для всех – и для участников, и для зрителей. Но без этого драматургии нет. Наверное, когда Лопахин покупает «Вишневый сад» – это победа. В нем проснулся купец, ему захотелось музыки. А потом он почувствовал, что он проиграл. Что счастья нет. Борьба добрых идей в организме с теми драконами, химерами, которые там поселились, и победа этих химер – в очередной раз доказывает наше несовершенство.

– Как вы относитесь к антрепризе?

– Знаете, недавно был такой случай. Мы были на гастролях, и к нам пришел человек: «Мы бы хотели устроить творческую встречу». Я говорю: «Ну пожалуйста». – «Мы хотим, чтобы были Чурикова, Янковский, Збруев, Захарова». – «Хорошо». – «А вас не будет шокировать, если это будет в ресторане?» – «Ну давайте, а что вам хотелось бы услышать, какая очередность?» Он говорит: «Не надо, просто вы сидите и ешьте. А мы посмотрим на вас». Антреприза иногда берет именно зоологическим любопытством: «Вот – живой». Антрепризный театр имеет право на существование, но когда он строится на зоологическом любопытстве, это плохо.

– Уход великих артистов ощущается внутри театра?

– Конечно. Я не хочу сказать, будто незаменимых нет. Это не так. Нет второй Пельтцер, нет Леонова… Но все равно подрастают люди. И если они будут правильно развиваться и им повезет – потому что в театре все равно вопрос везения очень много решает, – они в какой-то момент станут значимыми, великими, любимыми. А потом, после ухода из жизни, их причислят к разряду великих деятелей русской культуры.

– Уходят не только актеры – уходят и авторы. Григорию Горину вы замены так и не нашли.

– Да. О его таланте можно говорить бесконечно, но для меня это еще очень большая личная утрата, потому что Горин был последний человек, который мог мне хамить. Я его приглашал на репетиции, а он мне говорил: «Марк, это же пошло! Разве это шутка? Это недостойно тебя. Что это у тебя за мизансцена?!» Сейчас таких людей нет. Сейчас мне все говорят: «Марк Анатольевич, вот Станиславский есть – а потом сразу вы».

– От везения зависит и успех спектакля. Жалко было отказываться от «Поминальной молитвы»?

– Да, но были уже сигналы, что от нее надо освобождаться. Потому что ушел из жизни Леонов, что невосполнимо для этого спектакля. Потом играл Стеклов, но несмотря на то, что он актер крепкий, это было другое качество. Очень были трогательные вещи внутри этого спектакля… Была у нас там живая лошадь, звали ее Барсик. И мы не знали, откуда она. А когда пришел первый зритель, и раздались аплодисменты, мы поняли, что она цирковая, потому что она стала кланяться, и это было так трогательно. И у них с Евгением Павловичем были свои интимные отношения. Они о чем-то разговаривали. Если вспомнить спектакль, самое радостное, что в нем было… Пришли как-то армянские деятели театра, сказали: «У вас такой армянский спектакль получился». И также молдаване: «Спектакль такой молдавский, точно про нас». Так что – что еврей, что армянин – не важно…

– Вас не пугает, что современные режиссеры свободно обращаются с текстами?

– Я и сам этим грешен. Еще в «Обыкновенном чуде», если бы мы просто выучили текст, сыграли и сняли на пленку, ничего бы не вышло. Все равно надо какие-то фразы оставлять, какие-то уминать. Сейчас, уже давно, этот жесткий кинопринцип переходит и в театр. Если это талантливо, люди это принимают. Если сделано бездарно – формируется протест.

– В театре есть люди, с которыми вы жестко можете поступить?

– С художественным персоналом – отчасти. В театре есть умельцы, которые представляют очень большую ценность, поэтому я их всегда приглашаю на сбор труппы – рабочих сцены, бутафоров, реквизиторов. Но и у них бывает – знаете, как у Островского – вдруг отвага нападает. На гастролях в основном. Однажды в самолете какой-то звукорежиссер под влиянием выпитого начал очень громко говорить, что если бы не он, то театр пропал бы. Я его так укротил, сказал ему: «Если такое повторится, мы вас переведем на зарплату доктора наук». Я это сказал на полном серьезе, и рабочий испугался: «Марк Анатольевич, не надо, чтобы я был доктором наук».

– Александра Марковна Захарова во всем соглашается с вами? Или дома может сказать: «Ты не прав».

– Нет, что вы, она так сказать не может. (Смеется). Так жена говорит. Иногда бывает очень интересно. Я дважды это наблюдал – на премьере у Гончарова и на спектакле у Плучека. Приходила Зинаида Павловна, жена Плучека, с блокнотом и говорила с каждым артистом: «Хорошо», «Думать, думать надо», «Не все получается у вас, зря смеетесь». Я теперь своим говорю: «Ребята, будете плохо себя вести, приведу жену с блокнотом, потом узнаете…»

– Что из работ других режиссеров вам понравилось за последние год-полтора?

– Серебренников понравился, начиная от «Пластилина» и заканчивая «Лесом». Дальше мне не очень понравились его спектакли. Но он все равно сформировался большим режиссером. Петр Фоменко, несмотря на то, что у меня есть претензии к «Бесприданнице», и их много, но все равно смотрел с удовольствием. К Боякову в «Практику» заглядывал, в маленький его зальчик. И естественно, Центр Мейерхольда.

– Сейчас есть что-то, о чем нельзя сказать публично?

– Сейчас прямая атака не нужна никому. Это у Чехова есть: «Не надо говорить то, что умные знают, а глупому – это все равно».

– Нет острых современных вещей? Не говорит ли это о том, что времена меняются в стране и проще передохнуть в классике?

– Есть полное собрание сочинений советской драматургии, от которой ничего не осталось. Целый стеллаж, в котором сейчас ничего не востребовано. А Достоевский, Гоголь и Чехов – всегда будут, потому что они рассказали, что мы есть на самом деле. А сейчас… современников всегда очень трудно судить – какая-то дистанция должна быть во времени. Но для меня Сорокин – это писатель, хотя его очень трудно воспринимать, трудно читать, но он открывает какие-то наши химеры. До чего может довести такое замкнутое развитие за стеной славянофильства, например. В «Сахарном Кремле» он показал это и остроумно, и страшновато. Думаю, Сорокин останется в сознании, как человек, создавший водевиль на антиутопию, помимо других его литературных заслуг.

– Для вас важен успех как таковой?

– Леонов часто вспоминал Яншина по тому – старому драматическому театру. Яншин мог сказать: «Знаешь, Женя, тебя вчера проводили с аплодисментами. Посмотри, видимо, где-то есть какое-то упрощение». Вот это мне не дано. Аплодисменты меня радуют. Я понимаю, что все кончается, все не вечно, но все равно успех меня радует.

– А чистое удовольствие от чего получаете?

– Удовольствие? Куркино, там мой участок. Напротив лес. И я как Ноздрев могу сказать: «Это все мое. И дальше вот туда – тоже мое». Забор не очень виден, хотя он есть. И собаки (у меня их две) эрдельтерьер и фокстерьер… Когда я выхожу, думаю: «Вот оно, счастье». Но, к сожалению, такое у меня строение организма, что больше пяти-шести минут я не могу. Ну счастье, ну и что?




Ваш комментарий (*):
Я не робот...

Лучшие недели


Богат и знаменит
Посетило:996
Джон Ву
Украшает мужика борода
Посетило:1064
Антанас Контримас
Маргарита Дуглас
Посетило:1005
Маргарита Дуглас

Добавьте свою информацию

Здесь
Администрация проекта admin @ peoples.ru
history