Людибиографии, истории, факты, фотографии

Сергей Каледин

   /   

Sergey Kaledin

   /
             
Фотография Сергей Каледин (photo Sergey Kaledin)
   

День рождения: 28.08.1949 года
Возраст: 68 лет

Гражданство: Россия

Сергей КАЛЕДИН. Кладбище. Церковь. Стройбат

Русский писатель и публицист.

Сергей Каледин начал путь в литературе прямо со славы. Его "Смиренное кладбище", опубликованное в "Новом мире" в конце восьмидесятых, заставило догнивающих интеллигентов ахать, цитировать и изумляться, а пожирателей чтива - пропускать, прилипнув к странице, нужную станцию метро. Сергей Каледин не только и не столько раскопал новую тему, но напомнил об Акакии Акакиевиче и обогрел его. И в "Смиренном кладбище", и в "Стройбате", и в "Попе и работнике" он пишет за тех, кто не умеет разговаривать...

VK Facebook Mailru Odnoklassniki Twitter Twitter Twitter Print

12.07.2003

Твое место - в тюрьме

- Сергей, все твои вещи слеплены из жизни, а потому спрашиваю не о том, что ты сейчас пишешь, а о том, чем ты живешь?

Реклама:

- Тюрьмой. Я как-то пожаловался своей подруге Люсе Улицкой на скуку, на то, что зарастаю какой-то чешущейся паршой, как пес, а она мне и говорит: "Твое место, Сережа, в тюрьме". Я ей: "Ты думаешь?" - "И думать нечего - в пятнадцати километрах от твоей дачи находится Можайская детская воспитательная колония, поезжай туда". - "Как я туда поеду, что скажу?" - "Поедешь к мэру города, скажешь, что ты - Каледин. Если он не козел, то читал тебя, а не читал, так книжку подаришь..."

Сергей Каледин фотография
Сергей Каледин фотография

Я так и сделал, как Люся сказала. Приехал к мэру Можайска, объяснил, что хочу в тюрьму к детям, сам толком не знаю, для чего, но, во всяком случае, расскажу им о литературе-культуре, пригоню им интересных людей - писателей, артистов, привезу книги бесплатно.

Начальник в колонии - очень интересный дядька, полковник Шатохин, тюремщик новейшей формации. Не держиморда, не угнетатель Солженицына, а человек, который понимает, что если тюрьму не открыть, то она всех нас съест, убьет, заразит СПИДом и сифилисом.

Пушкин был малоизвестным

- Сначала я решил вести у пацанов литературную студию. Но фокус не удался. Моя клиентура грамоту-то тихо знает, а не то что самим писать. Кто маму с папой ножичком зарезал, кто товарища утопил - времени на учебу особенно и не было. Тогда я несколько сменил пластинку, стал им рассказывать о жизни, ну и о литературе, конечно, привозить интересных людей. Вот ездил к ним недавно Валерий Золотухин, песни пел, пацанам понравилось. Ездили к ним поэты. Несколько библиотек прислали тьму-тьмущую книг. А они не знают, что с книгами делать. Я говорю: "Книга - бесплатное приобретение всего жизненного опыта, кайфа, разума". Я говорю: "Вот вам из Норвегии портки классные прислали, а вы возьмите за выучку носить всегда в боковом кармане книжицу и, как нечего делать, не дурака валяйте, а откройте и почитайте ее". И еще я придумываю всякий раз предисловие для книги и особую характеристику автора. Ну, скажем: "Пушкин Александр Сергеевич был малоизвестным поэтом и прозаиком". "Нет! - кричат они, - он известный был, знаменитый!" И радуются своей осведомленности, могут даже потом прочитать...

Но самая интересная акция вот какая. Я приехал в Новый Оскол в колонию к девочкам. Там тоже командует полковничиха продвинутая, опять не держиморда, опять понимает, что тюрьму нужно держать открытой. И вот я предложил девчонкам написать письма моим пацанам. Чтобы у них началась переписка. Закон вообще-то запрещает переписку осужденных с осужденными, но мои начальники - новой формации. Недавно по обмену опытом ездили в Норвегию и в Швецию. Вот и пошли мне навстречу. За два часа девки написали сто писем. И эти письма мы раздали пацанам. Пацаны их буквально рвали из рук. Я их предупредил: "Вы, пацаны, поаккуратней будьте, а то напишете какую-нибудь поганку и не ответят вам больше девки..."

И вот они стали переписываться. Если что-то выйдет из этой переписки, то ведь могут, сказал я пацанам, и мои друганы-журналисты этим заинтересоваться... Один мальчик влюбился по переписке в девочку; она писала стихи, и он ей писал стихи; оба - убийцы; сейчас он освобождается и едет к ней в Новый Оскол, где и она должна условно-досрочно освободиться...

И последнее пока: появился в колонии новый паренек. Закончил прекрасно школу, поступил в институт. На радостях выпил с товарищами. Стали куражиться. "А не слабо тебе, - говорят, - вот у той тетеньки сумочку украсть". - "Не слабо". В сумочке пятьдесят рублей было. Паренек получил пять лет. А через пять лет он, конечно, уже сломленным человеком выйдет. И вот тут у меня возникла мысль: дать ему учиться в институте заочно, чтобы как-то он мог ездить на сессии.

Лучшие дня


Камбоджийская девочка с лицом старушки
Посетило:210
Бо Ракчин
Простые секреты 100-летней новозеландки
Посетило:122
Мюриэль Барбара
Национальный классик
Посетило:101
Джордже Энеску

Пошел к полковнику, а тот говорит: "Есть у нас такая форма поощрения за хорошее поведение - отпуск. Так этот отпуск можно приурочивать как раз к сессии..."

- Тебе не мешает, не смущает то обстоятельство, что ты, так или иначе вмешиваясь в судьбы подростков, собираешь прежде всего материал для будущей книги?

- Да не думаю я пока ни о какой книге, просто понимаю, что могу этим ребятам помочь. Хотя, конечно, материал уникальный...

- Почему русский писатель должен непременно умереть, чтобы его поняли, а российский подросток непременно попасть в тюрьму, чтобы им заинтересовались?

- Мне интересны только те пиковые, чумные, безнадежные ситуации, когда помочь уже ничем и никому нельзя, а все-таки, оказывается, можно...

Писатель по маминой воле

- Сергей, ты всякий раз осваиваешь какой-то уникальный пласт жизни, а потом пишешь о нем. Какая идея влечет тебя, нуждаясь в жизненном подтверждении?

- Да никакой идеи! Вот смотри: шел я как-то в 1976 году мимо собора Пятницкого кладбища, прогуливал лекции в Литературном институте, а тут выскакивает на меня мужик, такой интеллигентный еврей в очках (потом выяснилось, что он - диссидент, отказник, кандидат наук), и кричит, что какому-то там Воробью голову пробили и нужны подсобники. Я зашел, был у него подсобником. Интересно...

- Как ты смог приспособиться к этой жизни на кладбище?

- Отлично. Я здоровый, хорошо работал. Потом я ж могу говорить, балаболить, клиента обработать. И Воробей, вышедши из больницы почти совершенно оглохшим, с удовольствием взял меня к себе в пару. Завелась у нас монета хорошая. Квартиру выкупил кооперативную, с барышнями кутил в ресторанах. Прекрасная жизнь: в центре Москвы, нет советской власти, столетние вязы, могилы декабристов, кругом поминки, пей сколько угодно... А уволился я, когда потерял нюх на деньги, то есть их у меня было столько, что я уже не понимал, сколько много, а сколько мало.

- И сел писать книгу?

- Да ты что! Я ведь писателем стал не по доброй воле, меня мама заставила. Она стала меня укорять, что я никак диплом в Литинституте защитить не могу. "Ты, - говорит, - наверное, у меня идиот". - "Да не идиот я, мама!" - "Нет, наверное, все-таки идиот".

Я брал два раза академический отпуск в Литинституте, а диплом написать не мог. Да меня и в институт устроили по блату, на переводчика с татарского. А я и не учился, гулял и пил все время. Мама приехала ко мне и говорит, что будет у меня жить, пока я диплом не напишу. "О чем?" - "Да пиши, - говорит, - прозу". - "Прозу? Я прозу никогда не писал!" А она: "Ты ведь на кладбище работал, вот и пиши об этом".

Я написал. Через десять лет опубликовали. И стал знаменитым. Но меня, повторяю, не влекла, как Гагарина, с детства высота, я от мамы хотел отбрехаться, чтобы она меня не трогала...

- Так мама, пока была жива, тебя и заставляла, что ли, писать?

- Так и заставляла. Мама у меня была красавица, кандидат филологических наук, переводчица. Мой первый редактор. Вот пять лет назад вернулся я откуда-то из-за границы и приехал к маме на дачу - продуктов подвез, сыновье почтенье выказал. Двигатель не выключаю, тороплюсь в Москву. Мама мне в Москву не велит ехать, а опять велит сесть в деревне и что-нибудь написать. "Куда, - говорит, - тебе, дураку, торопиться". Я заартачился: у нас с мамой был договор, что я должен три раза в "Новом мире" опубликоваться, стать знаменитым, и тогда я свободен. Я все сделал, как договаривались, и имею право жить, как хочу. "Отстань, - говорю, - мама, я все выполнил". А она: "Я тебе сейчас чайку заведу, щи у меня вкусные, может, все-таки завтра поедешь? А то и вовсе останешься, вынешь машинку пишущую, старушку-мать порадуешь какой-никакой повестушкой?"

Тут нужно заметить, что писать я умею, а выдумывать не могу. И мама мне всегда придумывала и темы, и названия. Она мне присоветовала написать про Израиль. А что тут нового скажешь? Уже все написали про Израиль, уже все знают. Что антисемитизм отвратителен, а израильтяне - доблестные бойцы. А мама на это: "А ты, - говорит, - отправь в Израиль не самого себя, а нашего соседа по даче Владимира Ивановича Меркулова, плотника-пьяницу".

Сосед - мракобес, упертый, упрямый с самомнением, антисемит, естественно, - все как положено. Как его в Израиль зашлешь? "А ты придумай, - говорит мама, - чтобы он на заработки туда поехал, затяни его туда, и все само пойдет". Я и затянул. Написал повестуху "Тахана мерказит", отдал мамане, она и отпустила меня в Москву...

Не вышло из меня хулигана

- Ты рос в счастливой семье, родители не развелись?

- В семье жил счастливой. А родители развелись, когда мне было одиннадцать-двенадцать. Ну, развелись и развелись, а у меня два дедушки, две бабушки, все подкармливают, все жалеют и берегут. Мама снова вышла замуж, а папа остался один.

- Отчим нравился тебе?

- Очень. Походник, путешественник, хемингуэевского типа такой мужик...

- А отец?

- Отца обожал, и некоторое время надеялся, что мама его простит, хотя прощать его было и не за что. Мама решила, что отцу очень плохо одному, и предложила мне пожить с ним. Я согласился с ликованием...

- Ты рос послушным мальчиком? Задумчиво читал книжки?

- Куда там! Маму постоянно вызывали в школу. Учителя меня ненавидели. Я не выношу, когда мне велят, - в этом все дело. Хотя в облике у меня ничего хулиганистого не было: был толстоват, невысок ростом, плакал над романом "Без семьи", когда умирала там обезьянка, но вот приказов не терпел. И так всех доставал, что, случалось, мой дедушка по маминой линии, выпив немного, задумчиво говорил моей матушке: "А что, если я его, Тамарочка, молоточком по темечку ударю легонько, - и все твои беды закончатся. Ты, конечно, дня три, Тамарочка, поплачешь, зато какая жизнь у тебя потом начнется! А мне что здесь помирать, что в тюрьме..."

- А ты кем же хотел стать?

- Хулиганом. В четырнадцать лет захотел стать красивым хулиганом, типа "Здравствуй, моя Мурка". Но не вышло. Оказалось, что хулиганы ужасно скучные, а я уже начал читать Ремарка. Огляделся я вокруг, стал думать, что делать дальше. Из школы меня в то время уже выгнали...

- За что?

- Не знаю. Даже директриса, которая объявила в РОНО: "Либо он, либо я", и та толком ничего объяснить не смогла. И папа взял меня на работу в конструкторское бюро. Я назывался исполняющим обязанности ученика чертежника. Это было такое третьеразрядное КБ в подвале с загаженными стенами, где прижились с начала пятидесятых годов мужики, большей частью евреи, укрывшиеся там на излете сталинского правления. Атмосфера - с повышенным градусом интеллектуальности и гуманитарности. Я ходил на работу как на праздник. Экстерном закончил школу. Поступил в технический институт и не отказал себе в удовольствии зайти в школу и подразнить бывших учителей и одноклассников: они там все сдают экзамены на аттестат зрелости, а я эдаким Збигневым Цибульским в темных очках еду в горы к длинноногим красавицам пить маленький виски...

- Закончил институт?

- Нет, скучно стало. В армию ушел.

- И привез оттуда роман "Стройбат"?

- Именно.

- А как ты в церкви стал работать?

- А возле нашей дачи в деревне - церковь Покрова Божьей Матери, и мы с женой Ольгой любили там гулять. В церкви работала такая черная сухая старушка Вера Борисовна, староста. Однажды я ее встречаю на станции Партизанская; она идет с чайником, темная, грустная. "Чего вы такая мрачная, Вера Борисовна?" - "Ой, - говорит, - беда: батюшка новый выгнал истопника Сашу. Вишь ты: Сашенька наш - еврей ему! А что же, Иисус Христос татарином был, что ли? А теперь осень на носу, котлы размерзнут, кто топить будет? Я, что ли? Я не могу, я старая. Фрески попадают, конец храму". "Ты, - говорит, - Сереженька, ехай в Москву, найди мне мужичка какого-нибудь ледащего, слабоголового, только непьющего. Чтобы церкву не спалил. А так любого... Чтобы только ведра с углем донес. А я его покормлю, деньжат дам".

Я поехал, всех обзвонил, никто не хочет. Я и говорю Ольге: "Слушай, Вера Борисовна ищет слабоголового, ледащего - мне подходит. И чтобы не пил. Я выпить люблю, а в церкви не буду".

И стал я истопником. Семь месяцев жил при церкви постоянно. Однажды вышел конфуз: сплю я ночью, вдруг вбегает ко мне Вера Борисовна: "Вставай, Сережка, беги в церкву, в алтаре забыли свечку потушить, вот-вот все займется, пол деревянный - быть беде". Я мчусь в церковь в подштанниках, залетаю, только кинулся к алтарю, вдруг она сзади: "Ты крещеный?" - "Нет".

И женщине нельзя в алтарь, и некрещеному нельзя. "Господи, кого взяли!" - выдохнула Вера Борисовна. А я остановился, повернулся к ней, а волосы у меня к тому времени отрасли и стали завиваться пейсами, выдавая одну четверть моей еврейской крови. "А ты не еврей ли?" - "Вера Борисовна, в храме врать не буду!" - "Ой, батюшка дознается! Ой, что будет!"

- Что же тебя интересовало в церкви?

- Бог интересовал, религия.

- Хороши?

- Хороши были неграмотные мои старухи - Вера Борисовна, еще несколько теток, которым вера помогала переносить и терпеть все тяготы их страшных жизней. У Веры Борисовны сын погиб, муж спился и помер. Тогда закрыла она дом и ушла в церковь на недолгие годы счастья. Как-то заболела она, приехал ее причащать священник, спрашивает про грехи. Вспоминала она, вспоминала... А он ей отвечает, что это не грех и то не грех. Наконец, вспомнила она, что в 32-ом году сделала аборт. Ну вот один грех за ней и признали.

У нее хранились огромные деньги церкви, а она спала в ветхой избенке и не боялась воров. Говорила, что не отдаст им деньги, даже если пытать будут, а с радостью пострадает за дело Христово...

Все остальное - театр религиозных действий.

- Не уверовал?

- Нет, но обрядовость православная мне очень нравится. А так-то я и в пионерах не был, в комсомоле не был и креститься не буду. А Вера Борисовна все переживала, что если я не крещусь, а со мной что случится, то не будет у меня даже ангела, которому ей за меня надобно помолиться... Как мы с ней сидели вечерами, как гоняли в трапезной чаи...

Я влюблялся в тещ

- Как-то получается, Сергей, что тебя интересует только жизнь странная, отдельная, без властей, без времени реального на дворе. А как ты строишь свою семью?

- Для меня всегда были очень авторитетны красивые женщины, похожие на мою мать: веселые, умные, твердо стоящие на земле, при деньгах, чувства страха никогда не испытывающие. Такой была моя первая теща, Агнесса Элконина. Я из-за нее и женился-то в первый раз, в ее честь названа моя внучка. Агнесса, как ее называли все в семье, была роскошной, красивой, вальяжной; в сложные минуты жизни я приходил к ней с незадачливыми вопросами о том, как жить. Агнесса отвечала: "Мужчине подсказывать я не имею возможности и права". Я возражал: "Я не мужчина", и спрашивал: "А кто - мужчина?" Оказывалось, что мужчина, например, - Феликс. А кто же такой Феликс? Феликс - офицер, еврей, красавец, который летал над Кореей и одновременно обожал Агнессу. Агнесса же в недостаточной степени любила его. Феликс понимал Агнессу и говорил: "Я тебе не чета, моя дорогая". Агнесса говорила: "Только не умирай. У тебя сердце лопается, но ты не умирай, думай о хорошем". Он отвечал: "Это совершенно наплевать, моя дорогая, что лопается сердце, я тебя люблю..." И так далее.

Я спрашивал Агнессу: "Что вы любите?" Она отвечала: "Я люблю во-первых и во-вторых - мужчин, но что это такое, я не могу четко сформулировать..."

Вторая моя теща - Эстер Яковлевна Гессен - была переводчицей с польского. Жена вторая была никудышная, а теща - класс: Зенона Коседовского переводила. И вот эту тещу, когда ей было 19 лет, каждую ночь тягали в ГПУ (КГБ) и предлагали сотрудничать. Теща сотрудничать отказывалась, ее били и недоумевали, почему она не соглашается. А она говорила, что она - еврейка и по еврейскому закону не имеет права врать. Я, Сергей Каледин, может быть, и плюнул бы на этот закон, а она не могла - так и не согласилась...

В третьем браке теща была ни при чем. Я был женат на Татьяне Бек - очаровательной поэтессе, в стихи которой влюбился в шестнадцать лет. Я плохо себя вел по отношению к Татьяне Бек, но все-таки снискал славу. Эта слава выражалась в следующем: "Я люблю тебя всего лишь,/ Но не верю ни на грош,/ Что же ты меня неволишь/ И за воротник ведешь,/ Мой невероятный кореш..."

А потом моя книга попала в издательство, и мне говорят, что редактором мне назначили Ольгу Ляуэр. Я испугался, решил - картавая, в очках; а у меня кладбище, у меня алкаши несчастные - не пропустит. Но ничего, обошлось.

Поехал к ней домой в гости, озираюсь по сторонам, беру телефон, заглядываю в пазухи, в заушины на циферблате, где грязь должна быть, а грязи нет. Ну, у всех в этих заушинах грязь, а у Ляуэр - нет. "У, - думаю, - как интересненько, ну неплохо было бы на этой девке поджениться".

И опять попал в дом к бесстрашным бабам... И опять судьба меня встретила с необыкновенной женщиной, с тещей: я до этого фокусировался на еврейках, а теперь мне выпала ингерманландка Ида Сокко. Она - лютеранка. Что такое лютеранка и что такое ингерманландка? Это значит, что она не знает и в глубине души даже не предполагает, что есть страх. Я-то сам - человек трусливый, и восхищает меня в женщинах презрение к страху...

Послесловие к "Шинели"

- Сергей, самое главное, что, наверное, есть в твоих вещах, - жалость к маленькому человеку...

- И это было во мне с самого начала. Меня интересовал человек с неразработанным голосовым аппаратом, который сам о себе ни рассказать, ни написать не может. Я почувствовал, что ему есть что рассказать, его распирает, но сам он не может. Ни на кладбище, ни в церкви, ни в стройбате. За него нужно додумать, догадаться... Странно: я пишу и вдруг чувствую в какие-то моменты, что пишу не я, а кто-то мне диктует, и страницы эти уже не нуждаются в правке... Кто? Может быть, Бог...

- Ты много сейчас читаешь?

- Читаю всё. Все толстые журналы. От корки до корки. Мемуары, исторические статьи, литературоведческие исследования - блистательные публикации. А прозы настоящей нет. Литературной жизни нет. Даже сплетен о писателях настоящих нет. Не интересны никому писатели.

- А киношники?

- Киношники!.. Включаю телевизор, и Никита Сергеевич Михалков сообщает мне, что на его фильм "Сибирский цирюльник" люди записываются в очередь за билетами на годы вперед. Смотрю тут же, что в кинотеатре "Мир" возле моей квартиры аккурат идет тот самый фильм. Побежал я и купил билеты. Повезло. Приходим вечером с женой в кино и считаем: в зале ровно сорок восемь человек. Жена моя - сорок седьмая, я - сорок восьмой. А зал - полторы тысячи мест. Вот и все про кино.

- А Муратова, Герман?

- Ранние их фильмы люблю, обожаю, а нынешние мне не по силам. Возьму кассету, сяду перед экраном: вроде бы и хочу смотреть, а у самого спина начинает болеть - не болела ведь, а начинает болеть. Или того хуже - чесаться... И вспоминаешь, что сосед звал на шашлыки... А фильм идет... А тут еще думаешь, что жена обещала чаю принести, а не несет... А фильм продолжается...

- А гуляют сегодня люди так же, как раньше, или по-другому?

- Конечно, по-другому! Для полноценной гулянки необходимо соблюдение некоторых условий. Первое - абсолютная безнадежность. Второе - абсолютная безмятежность. Третье - нищета. Все равны, любовь бескорыстна, в портвейн все укладывается. Идет гулянка по всей территории страны, прекращать гулянку не нужно, поскольку ничем не нужно заниматься: результатов твоих занятий не будет видно никогда...

Сейчас важнейшие компоненты веселой жизни утрачены. Безнадежность уже не полная: что-то можно поделать, деньги заработать - значит, не лишено смысла быть с трезвой головой, пригодится. Нет и безмятежности: мозги заняты тем, как сбить копейку, как прокормиться. Да и нищета уже не та - она стала агрессивной, она уже не всеобщая бедность, которая не задевает чувства собственного достоинства, не общий фон...

- Что тебе как писателю дала свобода?

- Ничего. Русь смурная ходит. Все друг другу завидуют, ненавидят: не притулились в капиталистической атмосфере, не умеют пока. Все коряво, провинциально, грубо.

Нет, все-таки литературе русской хорошо было развиваться в условиях цензуры: нужен гнет, нужно ощущение ратоборчества, что ты - мессия, спасаешь человечество, страдаешь. Русскому писателю, по словам Геннадия Головина, как кислой капусте, нужен гнет - чтобы хорошо получалось. Как замечательно писать, когда ты запрещен, когда тебя не издают, а все про тебя шу-шу-шу да шу-шу-шу...

Generic placeholder image
Елена Скульская
Люблю исследовать биографии интересных людей
стройбат
лора 19.02.2007 06:11:01
будет=ли новый спектакль.

Каледин - глоток чистой литературы
Сергей 29.04.2016 12:58:04
Спасибо Вам, Сергей Евгеньевич от тех кому есть что сказать, но не могут.

Тахана Мерказит
Сергей 30.04.2016 08:30:48
Впечатление от книги такое непосредственно. Солнечным летним днем ты идешь домой через парк. Дома тел ждет жена, дети. Футбол вечером под пиво. На ходу звонишь товарищу, обсуждаешь предстоящий матч. Вдруг получаешь сзади тупой удар по затылку и в беспамятстве валишься в темноту. Скорее всего не будет больше дома, семьи и футбола под пиво. Все! Тахана мерказит!




Ваш комментарий (*):
Я не робот...

Лучшие недели


Ибрагим Костоев
Посетило:389
Ибрагим Костоев
Антон Булин
Посетило:8782
Антон Булин
Индийский механик с огромным животом
Посетило:788
Суджит Кумар

Добавьте свою новость

Здесь
Администрация проекта admin @ peoples.ru
history