Людибиографии, истории, факты, фотографии

Михаил Жванецкий

   /   

Mihail Jvaneckiy

   /
             
Фотография Михаил Жванецкий (photo Mihail Jvaneckiy)
   

День рождения: 06.03.1934 года
Возраст: 84 года
Место рождения: Одесса, Украина

Гражданство: Россия

Паузы на бумаге

юморист

Конечно, лучше не давать интервью. Что я добавлю к своему образу? Ничего - меня уже и так знают. Разве я сейчас смогу так художественно ответить, как смогу потом
написать? - говорит о себе известный юморист и писатель Михаил Жванецкий.

VK Facebook Mailru Odnoklassniki Twitter Twitter Twitter Print

03.12.2004

- Михал Михалыч, что же вы так долго отказывали мне во встрече?

Михаил Жванецкий фотография
Михаил Жванецкий фотография

- А вы мужчинам?.. Только, пожалуйста, без подробностей: они убивают юмор. Вся суть юмора заключается в половине фразы. Если окружающие понимают - возникает удивительное ощущение. Хорошее. Ладно, это начало не стоит того, чтобы его развивать. Женщинам я почти не отказывал. Если и отказывал, - только тем, кого не видел. А уж кого видел - тем не отказывал. И всегда стараюсь держать слово - но получается не всегда.

Реклама:

Отступление первое.

...В отношениях с женщинами - тут я полностью виноват. Старался быть честным, но, если тебя окружают две-три женщины, то кого-то приходится обманывать. Ты одну не успел уволить - и принял на работу, в душу, другую. Прежняя страдает, щадишь ее, оттягиваешь, конечно, этот час расставания - и, не то чтобы врешь, но... врешь. Вначале попадается одна - тебе кажется, что, вроде, ничего. И вдруг встречается такая прекрасная, что понимаешь: оно. Влюбляешься - и что делать с теми, кто был до нее? Вот я вас спрашиваю. Как правило, довожу их до того, что они меня сами бросают. Они обычно чувствуют, что - все, отхожу. А те, кто не чувствует, долго мучаются - и я мучаюсь. Не могу сказать: «Уйди-; не могу произнести слова «нет». У меня японская натура: вместо «нет», говорю: «Да, но...» С ребятками, мальчиками, мужчинами я стал уже более жестоким, потому что времени мало. Говорю: «Нет, занят - не поеду. Нет, отойди от меня, я с тобой разговаривать не буду. Отойди, не приставай ко мне. Я тебя не помню - и не вспомню. Не нужно мне даже вспоминать. Если и вспомню - тебе ничего не даст».» «Как же вы меня забыли?» - «А что ты сделал, чтобы я тебя запомнил? Ну и не претендуй. Не помню, не помещается у меня в голове. Все, отойди. Времени нет», - вот так я стал разговаривать. Не со всеми, но с некоторыми. Такая жестокость появилась - уж больно много народу накатило.

- Если можно, о женщинах - поподробнее. Существует тип, который вас особенно привлекает?

- Да, это такие тихие женщины. Независимый, но молчаливый тип мне очень нравится. В моем понимании это - что-то идеальное. То молчание, которое я чувствую, молчание как хорошее отношение ко мне. Хотя, я сам не молчу. В этом-то весь эгоизм, весь ужас моего поведения. Мне нравится, когда женщина, пришедшая со мной, молчит. Из хорошего отношения ко мне.

- Но ведь в компаниях вы тоже - не больно веселы.

- Не может такой человек, как я, быть весельчаком в компаниях: он себя бесконечно расходует. Сцена - это как экзамен в институт. Каждый раз - попадешь-не попадешь, поступишь-не поступишь. Обычно компания собирается после концерта. До выступления - полная тишина, лежание дома; после концерта готов где-нибудь поужинать в компании. Но с тем, чтобы все говорили, а я молчал.

Лучшие дня


Актер во втором поколении
Посетило:184
Владимир Ильин
Как родить близнецов в 59 лет?
Посетило:174
Лорен Коэн
Рождение дочери спасло ей жизнь
Посетило:164
Эмма Стюарт

- Что вы делаете дома во время полной тишины и лежания?

- Сплю и думаю. Я не скажу, что это - одно и то же.

- О чем думаете?

- О какой-нибудь женщине, которую я люблю, - вспоминаю ее. Еще думаю о том, как бы лучше перетасовать свои монологи, может быть, это заменить тем; думаю, куда я потрачу заработанные деньги, что я куплю себе, что - любимой женщине; куда я поеду отдыхать.

- И что же вы дарите любимым женщинам?

- Любимых у меня мало, любимых у меня - одна. Там я предпочитаю делать хорошие подарки. Шубу, камень какой-то - то, что ей подойдет. При этом мы ведем довольно скромный образ жизни. Но считаю, что у меня все есть, и я ни в чем не нуждаюсь.

- Я слышала, что вы не очень любите расставаться с деньгами... Это правда?

- Думаю, да.

- То есть, можно вас назвать прижимистым?

- Наверное... Я думаю, что можно. Не могу накормить большую компанию людей. Нет.

- Не можете себе позволить?

- Могу, но позволяю редко. Вот в Одессе, когда нахожусь на каникулах и ко мне приходят люди, я это делаю почти каждый вечер. Но - в домашних условиях: у меня ведь там квартирка мамина есть. А повести в ресторан... Сейчас у нас уже такие цены, что я совершенно не могу себе этого позволить. В Москве накормить человек шесть стоит где-то тысячу двести долларов. Это - мой концерт. Не самый лучший, но и не самый худший. Средний. Кроме того, масса у меня, черт подери, детей всяких, которых просто содержу.

- Масса - это сколько?

- Да я думаю, человек пять. Может быть, даже - шесть.

- И всех содержите?

- Нет, помогаю тем из них, кого знаю. Человек трех содержу.

- Вам приходилось стыдиться каких-то своих поступков?

- Наверное... Сейчас попробуем вспомнить. Гадостей никому не делал. Сказать, что из-за меня кто-то сел в тюрьму или заболел, не могу - всего этого не было. Почти твердо уверен. Видите, как трудно вспомнить - значит, не так часто это бывало.

- Лукавите?

- Говорю сейчас совершенно откровенно: уже давно не имею секретов от публики. Настолько к ней привык, что она мне заменяет жену, семью. Мне совершенно нечего скрывать, однако ничего постыдного вспомнить не могу. Хотя хочется, чтобы мой образ у вас получился живым, чтобы в нем были темные и светлые тона.

Отступление второе.

...Случалось, например, что какая-то дама заставала меня с другой. Мне было стыдно в тот момент, но сказать, что потом раскаивался, - нет. Застали - не успел увильнуть. Но не раскаиваюсь, тем более что это была не жена. В том-то и вся штука, что я никогда не женился. Ни разу - и сейчас не женат. Поэтому, если кто-то меня застанет с кем-то, у меня железный довод: «Какие основания? Какая парторганизация, какой суд, какой скандал?» Господи, когда-то одна дама топором рубила дверь. Мы стояли с внутренней стороны с другой дамой, а предыдущая, одолжив у соседей топор, молотила им по двери. И я видел, как лезвие топора входит в дерево. Сказать, что стыдно, - нет. Страшно - тоже нет. Она вошла, стукнула меня - и я ее треснул. Не топором, конечно, а так. Потом мы проводили эту несчастную, которая рядом со мной выдерживала удары топора. И молчала, как я люблю, и ушла, как я тоже люблю; и мы начали разговаривать с первой, как я не люблю, на все эти темы, о чем не люблю. И эта с топором преспокойно расположилась. Мне стыдно? Видимо, да. Раскаиваюсь? Нет. Все, к сожалению, из-за женщин. Проводил, целовались - кто же знал, что она замужем? Вдруг кричит: «Боже, муж!» Откуда муж? Ничего об этом не говорила. А он сорвал цепь с ворот и пошел с ней на меня. И долго мы бежали. Я, конечно, боялся. Но бежал быстрее. Он был старше и с цепью, а я - моложе и без цепи. Поэтому я, все-таки, сбежал. Сказать, что стыдно, - да. Сказать, что раскаиваюсь, - нет. Давно это было...

________________________________________

- Сколько времени вы уже празднуете свое шестидесятилетие?

- Думаю, что больше года. До семидесяти лет буду отмечать - а там поглядим. Да, конечно, я немножко этим пользуюсь: сделал из личного праздника рекламу своим концертам.

- И как чувствует себя шестидесятилетний мужчина?

- Процитирую самого себя: «Хочешь, я расскажу тебе, что такое - шестьдесят? Это - испуг в ее глазах, все остальное - то же самое».

- Как вы, Михал Михалыч, относитесь к творчеству Жванецкого?

- Скептически, немножко издевательски и небрежно. Совершенно наплевательски - это уж точно. Но столько людей вокруг мне внушают, что я талантлив, - сам начинаю в это верить. Уже поверил, не буду кокетничать. И все время идет борьба, борьба, борьба. Когда прочитаю Чехова, у меня опять падает интерес к себе. Или что-то другое прочитаю, классическое, с хорошим русским языком. Я не владею, к сожалению, никаким другим языком, поэтому читаю в подлинниках только русских писателей. Не думаю, что уровень мышления у меня ниже. А вот уровень написания... Я родился в Одессе, слишком часто приезжаю туда, участвую во всяких блатных «разборках» и долго наблюдаю по телевизору заседания парламента - естественно, я не мог не деградировать как писатель. Язык страдает, когда слушаешь, как выражаются те, кто выступают у нас по телевидению. Единственный выход - окунешься немножко в русскую классику - чуть-чуть «отстилевается» язык.

- А себя читаете?

- Нет, конечно. Зачем мне себя читать? Кровосмесительство какое-то получается...

- Многие считают, что произведения Жванецкого лучше воспринимаются в исполнении автора, чем при самостоятельном чтении...

- Наверное, они правы. Да, я сейчас уже поднаторел немножко в актерском мастерстве. Чтобы написать вещь, у меня уходит часа три-четыре, а чтобы довести ее до слушателя - как минимум, год. Когда я работаю, всегда четко представляю себе персонаж, о котором пишу, но, чтобы «озвучить» его, мне нужно много времени.

- Как случилось, что Жванецкий уже много лет - единственный и неповторимый?

- Сейчас в Одессе я читал свои новые произведения - и хохот, почему-то, стоял дикий, как когда-то, лет десять назад. И мне сказали: «Это - что-то биологическое. Ты - явление жизни, а не литературы». Видимо, так. Слушаю современных юмористов - и, почему-то, чувствую, что это написано, придумано. На кухне ли, в койке ли, в кабинете ли - это сочинено за столом. Я придумывать не умею. Если подслушал начало - могу продолжить до конца. В тюрьме, во дворе или в трамвае, но это происходит обязательно, а я просто как бы воспроизвожу. Здесь мастерства нет. Просто житуха. Сочится ли, капает ли. И поэтому возникает совершенно другой смех. Как будто за стеной ругается ваша теща. Можно хохотать до полусмерти, если ругаются за стеной. Вот, собственно, и все, что я делаю.

- То есть, нужно просто внимательно смотреть и слушать?

- Да, секрет в том, чтобы ничего не пропускать. Чтобы все время была записная книжка, как у меня. Кто-то что-то скажет - я тут же запишу. Мне не стыдно воспользоваться тем, что я услышал.

- Сейчас многие крупные деятели российской культуры ринулись в политику. А вы?

- И мне предлагали. Очень мне это понравилось - как всякому мелкому человеку, юмористу, который никогда не ожидал подобного. Я знал, что откажусь, но пообещал дать ответ через пять дней. И эти пять дней кайфовал. Хоть и знал, что никуда не пойду.

- Почему бы и нет?

- Я не выношу оскорблений, вмешательства в мою личную жизнь. Никогда не выдержу, если кто-то меня укусит - а там обязательно это сделают. Да и отвечать на ругань не умею. Это - ниже пояса, это - опуститься до уровня румынской кухни. Такое бывало у нас во дворе. Одна кричала: «Ты - вообще девочка!» «Я девочка? - возмущалась другая.» Чтоб у тебя была такая дырка в голове!» Все эти визги, вопли - типичные дворовые скандалы. А сохранить хладнокровие в этой ситуации я, наверное, не сумею. Очень боюсь опуститься до базарных стычек - я, думаю, был бы плохим политиком.

- Может, просто не дооцениваете себя?

- Да нет... Прежде всего, нервы. Я - человек эмоциональный, на этом держусь. Воспаленный, места нет защищенного, обидчивый страшно - поэтому и пишу. А там все закончится истерикой, больницей. Политик - человек, рожденный с воловьими нервами, опущенным немножко лбом; умеющий врать и обещать то, чего никогда не сделает. Он понимает, что врет, и все вокруг понимают, что он врет, - но я-то так не могу. Ну, мама у меня была, отец - не могу так. А у них кто был в родстве - не знаю. Там - комплексы. В политику, я думаю, идут люди, у которых, может быть, с женщинами отношения не сложились; возможно, не удалось занять какое-то свое место в хорошей профессии. Но вести за собой людей куда-то, и врать им при этом, - не представляю...

- Что вызывает у вас положительные эмоции?

- Мне очень нравится Израиль - погода, зелень. И я все время думаю: «Боже мой! Как мне здесь было бы хорошо...» Но я должен быть там, чтобы выступать здесь. Наверное, это и есть точная формулировка. Публика моя в Израиле, а я должен быть в России - вот ужасно! Но именно этим я и интересен.

- Как вы себе представляете вашу публику?

- Это тот средний слой младшего технического персонала, научных работников, который исчез в России.

Отступление третье.

...В Израиле я давно не был, а вот в Америке концерты проходили прекрасно. В Германии - тоже хорошо. Там евреи наши бывшие очень своеобразные. Или в окружении немцев они становятся такими отчаянными, гуляющими, кричащими, танцующими. Евреи танцуют среди немцев... А в Америке они чувствуют себя хорошо. Там они спокойные, естественные, наши евреи. Они действительно считают, что находятся на вершине, в лучшей стране мира - и им хорошо. В Америке мой концерт служит для зрителей доказательством того, что они, уехав, поступили правильно. В Израиле же люди чувствуют, что жизнь еще не совсем налажена, и поэтому они скучают по России, что для меня - полезно: я на этой скуке паразитирую. Мои выступления немножко приободряют людей, показывая, что если даже в Израиле жизнь неважная, то в России она еще хуже. И поэтому я так шучу - вот сейчас я пошучу: «Как бы вам ни было плохо, но вы должны нас, приехавших оттуда, просто очень любить. Когда мы будем приезжать сюда, вы с удовольствием увидите, что нам еще хуже. Скажу вам так: «Что у тебя - пирожок? Не выбрасывай. Окурок? Не выбрасывай - я сам выброшу». Так что, вам всегда будет приятно на душе, и мы будем помогать вам в этом».

- Как-то это все невесело. Байку, что ли, рассказали бы...

- К сожалению, это - не ко мне: я - не мастер баек. У меня есть свой концертный репертуар, а мы с вами живо беседуем - это не из концерта. Рассказывать байки - работа, сейчас я настроен на другое и мне будет неинтересно. А вам интересен наш разговор?

- Почему вы сомневаетесь? Не любите женщин-журналисток?

- Мне вообще не нравится, когда женщина отвлекается... Против вас лично ничего не имею, но, если бы вы не заставляли меня договаривать, мы с вами расцвели бы здесь буйным цветом. Не говорить, а недоговаривать - в этом же суть разговора с женщиной. Какое счастье - недоговаривать... Но в вашей профессии требуется, как раз, договаривать, и в этом - весь ужас. Мне вторую половину фразы говорить утомительно, потому что она для меня ясна. А вам, наоборот, нужно, чтобы я договорил. И я договариваю до конца и объясняю, что я хотел сказать. Разве что-нибудь хуже бывает?

- Мне, Михал Михалыч, тоже ясна вторая половина вашей фразы - но ведь ее нужно написать.

- Так и пишите.

- Дописывать за Жванецкого? Ну-ну...

- Так не дописывайте.

- Да, не любите журналистов...

- Почему это? Как это - не люблю? Просто интервью - это ваш жанр, а не мой.

- Кто же вас, в таком случае, заставляет отвечать на мои вопросы?

- Конечно, лучше не давать интервью. Что я добавлю к своему образу? Ничего - меня уже и так знают. Разве я сейчас смогу так же художественно ответить, как потом написать? Нет, конечно. Значит, я сознательно, по вашей просьбе, иду на жертвы, соглашаясь на то, чтобы получилось без мастерства, без вдохновенья - вдвое хуже, чем я мог бы сделать, сидя над листом бумаги. Спрашивается, в чем выигрыш мой? Его здесь нет. Андрей Караулов подарил мне книгу, внутри которой - одни интервью. Что является содержанием книги? Мысли тех, с кем он беседовал. И, тем не менее, это все вышло под авторством Караулова. Во время записи покойным Листьевым «Темы» с моим участием я его спросил: «Что вам дает такую популярность - ваши вопросы или наши ответы?» Монтаж был в его руках, так что эта реплика не попала в эфир.

- А жаль: такие вещи, думаю, могут только украсить интервью.

- И я так думаю. Но, к сожалению, согласиться с этим журналистское самолюбие позволяет далеко не всем вашим коллегам. Сейчас в Москве появилось очень много популярных телеведущих. Но вот вопрос бы какой-нибудь услышать, от которого всколыхнется душа, и ты бы сумел ответить - если сумеешь. Но так бывает только с близкими друзьями, которые точно знают, о чем тебя спросить.

- Михал Михалыч, по-моему, вы не совсем правы. Вы - творец, а моя задача состоит в том, чтобы не испортить сказанного вами, оставив его интересным для читателей, и попытаться сделать не снимок даже, а слепок. Если удастся - моя задача выполнена.

- Хорошо, но это - не тот борщ, который я могу сварить. Зачем нам жрать сырые продукты - и называть их борщом? Вот это и есть интервью. Поэтому я уважаю крупных писателей или художников, которые отказываются их давать. Почему, например, вы спрашиваете меня не о творчестве, где я мог бы блеснуть, а о том, стыдно ли мне что-то вспоминать? Я не думаю, что генерал Громов или президент Клинтон интересны поступками, которых они стыдятся.

- Разумеется, художник интересен, прежде всего, своим творчеством. Но в книгах и на сцене вы исчерпываете себя сами, мне к этому добавить нечего. Поэтому, даже если и будете настаивать, все равно не дождетесь от меня вопросов о творческих планах или несыгранной роли.

- Вы правы, это - еще хуже. Но есть другие вещи, моими взглядами на которые, вы могли бы поинтересоваться. Не из личной жизни, где все - как у всех, ничего интересного. Только у папуаса, который любит женщину на дереве, может быть в личной жизни что-то оригинальное. Разве вам не интересен, например, мой взгляд на нынешнюю жизнь в России?

- Честно? Не очень. Вот тут, действительно, «все - как у всех». Впрочем, если вам угодно беседовать на эту тему, скажите, пользуетесь ли услугами телохранителей?

- Телохранителя у меня, к сожалению, нет. Видимо, он нужен, но жизнь с его появлением станет настолько неинтересной и громоздкой... Как представлю какого-то безразличного человека, который чистит пистолет или смазывает его здесь рядом, а мы с вами разговариваем, а он возле меня все время, - думаю, что стоит рискнуть и ходить свободным. Тьфу-тьфу-тьфу... Обязательно напишите: «Тьфу-тьфу-тьфу», потому что сейчас у нас там жизнь такая: самое главное ее качество - это страх.

Отступление четвертое.

...Мы поменяли один страх, сверху, на другой, снизу. Любой может тебя «звездануть» - и никто никого не найдет. Просто какие-то фронтовые условия - чувствуешь себя, как на линии огня. Поэтому мои поездки за границу - как в тыл. Десять дней без войны, потом опять возвращаешься... Все - и бандиты, и богачи - сходятся в Москве. Иногда случайно попадаешь в «разборку». Проезжал я как-то мимо площади Революции - стрельба, один бежит, второй - за ним, третий уже лежит. Меня всегда удивляло, как такая маленькая пуля может вдруг человека сделать совершенно неподвижным... Зато в Москве сейчас - настоящая свобода. Не путать с демократией, которая предполагает существование законов, правоохранительных органов, защиту людей. А у нас - свобода... Как в лесу, как в тропиках, в джунглях. Наша свобода напоминает светофор, у которого горят три огня сразу. Пиши, говори, что хочешь, бей, кого хочешь, получай пулю, сам стреляй... Многим - и мне - казалось, что в нашей стране только дай свободу - и само пойдет. Нет, само не пошло. Большинство людей готово вернуться назад. К пайкам, колючей проволоке - но к чему-то гарантированному. Этих людей можно понять. На одесском Привозе веревкой привязывают колбасу и мясо, потому что воруют. Голодают люди, в помойках роются...

- И в этой обстановке вы выступаете перед полными залами?

- Жизнь - интересная штука. Много надежд, много возможностей - не до концертов. Мало возможностей, мало надежд - полные залы. Сейчас ходят больше, потому что качество жизни снижается, теряются иллюзии, рушатся надежды.

- Но надежда, как известно, умирает последней. А на что надеетесь вы?

- На то, что этот период болотистый страна пройдет. Впрочем, мне уже трудно четко ответить на этот вопрос: немножко потерял надежду, хотя Россия - не такая дикая страна, как некоторые. Очень много есть талантов и очень мало работников. Так, может быть, эти таланты сумеют убедить работников и рассказать им о том, куда и как надо. Вот и все. Только не назад. Дальше - посмотрим.

- Может, и впрямь есть вам резон податься в политику?

- Но я потерял бы жизнь, а зрители в моем лице - человека, который им нравится на сцене. Они бы видели меня на трибуне, но лишились бы кайфа, который сегодня ловят от моих выступлений. Что же я попрусь туда, чтобы просто добавить один - двести двадцать пятый - голос? А на сцене он одинокий и очень слышимый. Я даже не думал, что мой голос так слышен.

- ...А говорили, что вы против интервью.

- Надоело. Почему я должен что-то сочинять? Зачем мне постоянно быть умным?

- Не надо.

- Как это - не надо? Люди же прочтут и скажут: «Каким он идиотом стал, а такой был умный». А бывает наоборот - тут позвонила какая-то девица моя бывшая из Лос-Анджелеса: «Читала интервью с тобой в газете «Панорама» - ты такой мудрый».

- Приятно слышать такое от бывшей?

- Во-первых, я не знаю ее истинных планов...

- А трудно выглядеть умным?

- Напрягаться надо, отсеивать. Потом, заметьте, я обошелся без мата - а он, как ни странно, очень облегчает речь. Слово мата - и как будто бы отдохнул.

- Да пожалуйста!

- Нет, во-первых, с женщиной сижу, а во-вторых, что же себе такое давать послабление? А вот попробуем без мата.

Отступление пятое.

...С матом - как голым пройти по пляжу: легко, и сразу все эрогенные зоны обвеваются ветром и обогреваются солнцем. Без трусов нырнул в воду - удовольствие в два раза большее. Но, все-таки, мы - в трусах. И - без мата. Я иногда включаю экран и слышу разговор - хотя и без мата, но на его уровне. Нельзя же детей учить мату, правильно? Так же, как и национализму - это одно и то же. Объяснить, почему нельзя, - невозможно. Разрешить - тоже невозможно. Но и запрещать нельзя: свобода. «Вот я евреев не люблю - имею же я право выразить свой взгляд?!» Действительно, думаю, имеет. Вот у нас писатель такой есть, Астафьев. В интервью «Вечерке» заявил: «Я хочу сказать, за что во всем мире не любят евреев». Как данность: не любят. Во всем мире. И дальше - пример: «Все прочитали Кафку - и молчат. А еврей прочитал Кафку - кричит. Хотя знания поверхностны». Как вам нравятся эти доводы? Сразу захотелось пообещать, что исправимся, дяденька, больше такого не будет. Во всем мире. Евреи что-нибудь прочтут - и, как следует не разобравшись, не будут кричать. Может быть, кстати, в чем-то он и прав. Но уровень этого разговора!.. Так вот, я и говорю, что хочется, конечно, матом отогреться немножко. Но понимаешь: цивилизация долго работала и сформулировала, что мата не надо. Хотя - очень облегчает душу. Так же, как, наверное, очень мне бы полегчало, если бы какую-нибудь бабу, которая страшно мне кричит в лицо, треснул по роже. Но я понимаю: она - женщина, и бить ее нельзя. Мужчину - можно, сказала мне цивилизация, а женщину не трогай. И опускаться до уровня орущей женщины тоже нельзя, значит, ты вынужден реагировать странно: поворачиваться, краснеть, уходить. Но бить нельзя.

- Как вам удается каждую фразу сделать такой насыщенной?

- Еврейский стиль - формулировать кратко, ярко, емко. Это называется: «Возьмите в рамочку - и запомните на всю жизнь». А есть другой стиль. Вы знаете, где находитесь, на чем вы плывете; чем пахнет, когда открывается дверь и появляется какая-то женщина, которую мужчины даже спинами чувствуют - и настораживаются. Это такой медленный стиль - другая литература, которая мне тоже очень нравится.

- Но вы - не такой...

- Я - такой, какой я есть. Иду по жизни со своей публикой. Немножко отошел от эстрадных авторов, но не подошел к той медленной традиционной художественной литературе, о которой только что говорил. Все-таки, она гораздо выше - я это понимаю прекрасно. Она - на века, а то, что делаю я, наверное, умрет со мной. На бумаге паузы не обозначишь.

- Существует ли что-то, перед чем вы бессильны?

- Сейчас идет период взлета любви ко мне и моей ответной любви к публике. Остановиться бы, закрепить - но прешься дальше. Взрослеешь: вот и шестьдесят празднуешь, и до семидесяти недалеко. Идешь-идешь, пройдешь и этот период любви - и снова начнется период охлаждения, а потом новый период чего-то. А ты идешь - и не можешь остановиться в том периоде любви, в котором тебе лучше всего...

P.S. Расшифровав эту беседу, можно придти в ужас: ни одна мысль не закончена, смысл сказанного совершенно невнятен. Корреспонденту пришлось на свой страх и риск внутри каждой фразы переписывать Жванецкого «под Жванецкого». Все обошлось: Михал Михалыч подлога не заметил. Одна беда: на бумаге паузы не обозначишь.

Generic placeholder image
Борис Пастернак
Люблю исследовать биографии интересных людей




Ваш комментарий (*):
Я не робот...

Лучшие недели


Нико Капанен
Посетило:407
Нико Капанен
Романтический бунтарь
Посетило:484
Фридрих Шиллер
Совсем не папенькина дочка
Посетило:738
Анастасия Сиваева

Добавьте свою новость

Здесь
Администрация проекта admin @ peoples.ru
history