Биография

Мне было девять лет, когда умер отец. На следующий год мы переехали жить в Лесной, и в первую же ночь пожар уничтожил все наше имущество, архив и библиотеку отца, а я чуть не сгорел.

Семья снова перебралась в Петербург, и там я поступил в гимназию. Жить было трудно, и мы переехали в Орел, на родину отца и матери, где и прожили два года.

Эта пора была счастливейшей в моей жизни. Я раздобрел на орловском «размоле», гречихе и топленом молоке. Даже впервые влюбился в замухрышку гимназистку и писал ей записки на черной бумаге серебряными чернилами. Через два года нам пришлось снова переехать в Петербург. Небольшой пенсии не хватало для пяти оставшихся детей, и я, учась в шестом классе, нагрузился уроками, чтобы помогать матери.

Кончив гимназию с золотой медалью, я поступил на историко-филологический факультет. Университет обрушился на меня всеми своими чудесами: свободой бродить по факультетам, сходками, еще неведомыми мне, всей пламенной юностью своей, пылавшей тысяча девятьсот пятым годом. И я застрял надолго в этом втором раю, стал межфакультетным бродягой, клевавшим мудрость то у славяноведов (Сырку и Лавров), то у искусствоведов (Айналов и Секкети), то у античников (Зеленский и Ростовцев), то у историков (Платонов и Тарле), то у историков русской литературы (Шляпкин),— словом, незаметно для себя превратился в «вечного студента».

В университетских аудиториях на лекциях у профессора Лаврова по сербскому языку я познакомился и вскоре подружился с чудеснейшим поэтом нашего века Александром Блоком. Он первый услышал во мне поэта. Он первый опубликовал в своей статье «Краски и слова» мои стихи, отмечая их живописность. И он же бережно меня охранял от тогдашних литературных салонов. Но вскоре его друг Владимир Пяст уволок меня в самое пекло — на «Олимп символистов» — в литературный салон Вячеслава Иванова, на знаменитые тогда «среды». Там я возымел успех, и Брюсов взял у меня стихи языческого цикла и опубликовал в своих «Весах».

В конце 1906 года в издательстве университетского «Кружка молодых» вышла моя первая книга «Ярь» в обложке Николая Рериха, творчество которого мне было очень близко. Написана она была под непосредственным впечатлением народных хороводов, игр и песен, которые я увидел летом в Пскове на реке Плюссе, во время «кондиций» (уроков). Сила этой книги в обнажении антагонизмов. Она так и делится на «Ярь» и «Темь»: солнечное ощущение счастья в природе и народе и тяжкий быт в действительности. Книга получила широкое признание. Приветствовали ее Корней Чуковский в «Понедельнике», Максимилиан Волошин в «Речи». Но дороже всех для меня был отзыв Александра Блока. 22 декабря 1906 года он писал своей матери: «С. Городецкий прислал «Ярь», может быть величайшую из современных книг».

В этом же году я выпустил вторую книгу — «Перун» и вскоре третью — «Дикая воля».

В «Кружке молодых» созрел мой разрыв с «Олимпом» символистов. Много помогла моему самосознанию студентка Бестужевских курсов, начинающая актриса Анна Алексеевна Козельская, которая, став моей женой, увлекла меня на Волгу, к истокам Суры, где я опять соприкоснулся с народной жизнью и написал книгу, вышедшую массовым тиражом у Сытина,— «Русь» и вслед за ней «Иву».

Лучшие дня

Николай Каманин. Биография Посетило:8794

Томас Альва Эдисон и кино. Краткая история невзаимной любви Посетило:4694

Таркан. Биография Посетило:3759

Я все больше разочаровывался в душном мистицизме символистов, в их стремлении к потустороннему. В «Кружке молодых» я познал счастье общения с массовой аудиторией, научился прислушиваться к малейшему дыханию коллективного сердца, дышать вместе с ним и задыхаться, если мое сердце не бьется вместе с ним в унисон.

«Кружок молодых» резко закрыли, как только наступила эпоха политической реакции.

Никакой четкой позиции тогда у меня еще не было. В это время вернулся из Парижа поэт Н. С. Гумилев и предложил создать кружок, в котором бы кипела борьба взглядов для поиска истины по сократовскому методу. Мы организовали «Цех поэтов», куда вошли Ахматова, Мандельштам, Зенкевич, Лозинский. Выдумали «акмеизм» (Гумилев предлагал «адамизм»), устраивали диспуты.

Нам казалось, что мы противостоим символизму, но действительность мы видели на поверхности жизни, в любовании мертвыми вещами. Мы оказались лишь привеском к символизму и были столь же, как и он, далеки от текущей жизни, от народа. Я хотел привлечь и Блока, он ответил убийственной статьей «Без божества, без вдохновенья».

В последующие годы я кропотливо редактировал собрание сочинений И. С. Никитина для издательства «Просвещение» и написал к нему обстоятельное предисловие. И в то же время написал и издал целый ряд сказок и стихов для детей.

В 1915 году судьба послала мне великую радость: по совету Александра Блока ко мне пришел Сергей Есенин. «Из книги «Ярь», я узнал, что так можно писать стихи»,— сказал он мне. Я попросил его почитать свои стихи.

С первых же строк, услышанных от Есенина,— читал он напевно, с высоким пафосом и широкими жестами — мне стало ясно, какая радость пришла в русскую поэзию. Начался какой-то праздник песни. Он торопился прочесть не только свои стихи, но и спеть рязанские «побаски, канавушки и страдания». Была золотая, ранняя осень, солнце билось с Невы в мою белую комнату. Есенин поселился у меня и прожил несколько месяцев. Записками в знакомые журналы я облегчил ему хождение по редакциям. Одним из первых его горячо встретил Виктор Сергеевич Миролюбов, редактор журнала «Для всех». «Наставнику моему и рачителю»,— написал Есенин мне позднее на первой своей книге «Трерядница» (1920).

Я организовал группу «Краса», куда входили Александр Ширяевец и Сергей Клычков, но общее выступление у нас было только одно — в аудитории Тенищевского училища. Это было первое публичное выступление Есенина перед петербургской публикой. Успех он имел грандиозный.

В своей автобиографии Сергей Есенин говорит об этом кратко: «19 лет попал в Петербург проездом в Ревель. Зашел к Блоку. Блок свел с Городецким, Городецкий с Клюевым. Стихи мои произвели большое впечатление».

Шел уже второй год первой мировой войны. Я был захвачен ура-патриотическим угаром. Не будучи призван, я записался в Союз городов и уехал на Кавказский фронт, на «Царьград». Там я освободился от империалистических иллюзий. Я писал оттуда корреспонденции в «Русское слово», опубликовал собранные мной песни курдов. После написания сатирического очерка «Три генерала» корреспонденции мои помещать перестали. В Тифлисе в 1917 году вышла книга моих стихов «Ангел Армении».

Февральская революция застала меня в Иране, в Шерифханэ, на Урмийских берегах,— я был санитаром в лагере для сыпнотифозных больных. Там я познакомился и сдружился с большевиками — доктором М. С. Кедровым и Б. Е. Этингофом. Они ласково и сурово вводили меня в круг ленинских идей, которыми я живу и сейчас. Впечатления тех дней отражены в моем романе «Алый смерч», вышедшем в одном из первых номеров серии «Роман-газеты» с рисунками Н. Кравченко.

После отхода наших войск я оказался в Тифлисе. Вместе с Г. Г. Нейгаузом и К. Н. Игумновым, работал в тамошней консерватории, читал лекции по эстетике, печатал статьи на темы искусства и литературы, знакомя тифлисцев с русскими классиками и восточной поэзией, редактировал журнал «Аре», издававшийся на средства А. Антоновской, где писал об исконных связях Кавказа с Россией. Выступал с художниками на выставках со своими этюдами, дружил с тамошними поэтами. Одним из них был великий поэт Армении Ованес Туманян, поборник дружбы Кавказа с Россией. С братом скульптора П. Д. Меркуровым редактировал сатирический журнал «Нарт». Его скоро закрыли, а меня выслали.

В мусаватистском Баку жить было трудно, пришлось работать в кабачках. Я сочинял по договору пьеску в неделю, переделывал Андерсена, восточные сказки, устраивал выставки вместе с художниками О. Сориным и С. Судейкиным.

В декабре 1919 года я прочитал в кабачке стихотворение «Кофе» про остров Яву, вскоре переведенное на английский, французский и голландский языки. В том же году написал цикл стихов «Алая нефть» о жизни бакинских рабочих.

В день прихода в Баку Красной Армии в апреле 1920 года я был назначен заведующим художественным отделом Баккавроста. Нам отвели огромный чердак, и мы стали выпускать плакаты, портреты вождей — и все вручную. С нами работали азербайджанский художник Азим-Заде, Кочергин, скульптор В. Сергеев, все, кого я мог собрать. Моя страсть к организации выявилась тут вовсю. Ставили памятники, издавали журнал «Искусство» на русском и азербайджанском языках. Вышло два номера. Я был весел и молод, стихи летели.

Летом вместе с Ларисой Рейснер я поехал по Волге в Нижний, где в Сормове состоялось первое мое выступление перед русской советской аудиторией. Затем работал в Петрограде, где меня назначили начальником литературной части Политуправления Балтфлота.

Из старых друзей я встретился с А. Блоком. Встречи с Н. Гумилевым окончились полным разрывом.

Осенью я уехал за семьей в Баку. Ехали месяц по едва наведенным мостам. Купе было заполнено литературой. Я впился в книгу «Материализм и эмпириокритицизм». Этот месяц в вагоне с книгой Ленина в руках стал для меня подлинным университетом. Продолжив работу в Кавроста в течение зимы, я весной 1921 года вернулся в Москву, где живу до сих пор. В буре бакинской работы мое сознание окончательно перековалось.

В Москве я выпустил в Государственном издательстве сборник «Серп», вслед за ним «Миролом». До 1932 года работал в литчасти «Известий», где начал печатать переводы стихов Якуба Коласа, Янки Купалы и многих других. И своих немало. Большое внимание уделял и библиографии. Первой моей пробой пера после ленинской учебы была злая рецензия на книгу Павла Флоренского, попа и математика, «Мнимости в геометрии». В журнале «Красная новь» я напечатал работу «Творческий метод Короленко» и статьи об областной русской поэзии. Одновременно я заведовал литературной частью в театре Революции, а позже — в театре Моссовета.

С 1921 года я выпускал книжечки стихов агитационных и пропагандистских. Назову такие, как «Пан Жупан», «Знай боярскую Румынию», «Старуха на духу», «Завоевано и записано», «Из тьмы к свету» — все массовым тиражом.

И проза заняла место в моем творчестве. Она освободилась от налетов символизма, отличавших дореволюционные мои рассказы. Были написаны две повести — «Черная шаль» (про Италию) и «Памятник восстания» (про Финляндию).

В 20-х годах был организован московский «Цех поэтов», собиравшийся на квартире А. Антоновской и приютивший поэтов всех тогдашних направлений. Там бывали П. Антокольский, В. Инбер, И. Сельвинский — последние двое ушли, образовав группу «конструктивистов». Теоретиком был у нас Г. Шенгели. Символистов представлял друг Блока Вл. Пяст. «Народников» — талантливый есенинец Александр Ширяевец и Иван Приблудный, акмеистов — М. Зенкевич. Результатом наших собраний был сборник «Стык», вышедший с предисловием А. Луначарского и моим.

Литературной средой, в которой я жил в это время, были «Никитинские субботники», где собирались писатели, художники, композиторы, артисты. Там бывали В. Вересаев, А. Серафимович, Д. Бедный, А. Луначарский, В. Гиляровский, В. Фигнер, В. Мейерхольд, В. Качалов, А. Юоон, Е. Лансере, Р. Глиэр и многие другие. При «Субботниках» было издательство. В нем я выпустил две книжки: «Грань» — лирика 1918—1928 годов и «Московские рассказы».

Но главным в эти годы для моего творчества был переход от драматического театра к оперному. Я поставил перед собой задачу создать оригинальное либретто советской оперы. Я сочинил либретто «Прорыв» на темы гражданской войны. Музыку написал С. И. Потоцкий. В плане вагнеровского театра я создал либретто «Амран» («Прометей»), получившее первую премию на конкурсе Большого театра. Я продолжал опыты, написав для В. Юровского либретто по мотивам «Думы про Опанаса» и по мотивам «Десяти дней, которые потрясли мир» Джона Рида — для К. Корчмарева и другие.

Более чем на десятилетие оперный театр стал центром моей работы. Опыты увенчались успехом в моей работе над созданием либретто «Иван Сусанин» по музыке М. Глинки. Старое либретто стихотворца Розена искажало замысел композитора. Я точно воспроизвел план либретто, сочиненный Глинкой, и восстановил историческую правду.

Еще до «Сусанина» я перевел либретто «Фиделио» (Бетховен), «Водоноса» (Керубини), «Нюрнбергских мейстерзингеров» Вагнера (Большой театр), а позднее «Лоэнгрина» (Кировский театр) и переработал либретто «Графа Нулина» для М. Коваля.

Все это время я работал также над переводами близких мне поэтов: болгарских — Христа Ботева и Христа Смирненского, белорусских — Якуба Колоса и Янки Купалы, польских — Адама Мицкевича и Марии Конопницкой и многих других.

Великая Отечественная война застала меня в Ленинграде, где ставился «Лоэнгрин». В первый же день войны я написал и читал по радио стихотворение «Выходит в бой страна моя родная». Я читал стихи в госпиталях и воинских частях. После эвакуации с семьей в Ташкенте я работал в Союзе писателей и переводил узбекских поэтов. Вскоре переехал в Сталинабад и подготовил альманах «Литературный Таджикистан», который и вышел там же под моей и А. Адалис редакцией в 1945 году. Вернувшись в Москву еще до окончания войны, я много писал. В Минске вышла моя «Песня дружбы».

В 1945 году я потерял жену, вернейшего друга и соратника всей моей творческой жизни. Эта катастрофа застала меня в разгаре моих новых творческих планов: создать комедию в стиле А. Грибоедова, в стихах.

За два последних десятилетия вышло несколько книг моих избранных произведений. В эти годы я много занимался переводами, написал книгу лирических портретов Ованеса Туманяна, Акопа Акопяна, Янки Купалы, Якуба Колоса, Валерия Брюсова и других, ряд новых стихов.

Не один год работал в секции музыкальных драматургов Союза писателей и в Литературном институте имени Горького с заочниками. Многие из моих учеников вошли в литературную жизнь. Уже не первый год я работаю над книгой воспоминаний, начинающихся с детства. Книга эта задумана как целый ряд характеристик, лирических портретов замечательных людей, с которыми довелось мне встречаться за мою долгую жизнь.

Ваше имя (*):
E-mail (*):
Website

Заголовок (*)
Ваш комментарий (*):
Я не робот...

Лучшие недели

Больная любовь Ильи Ильфа Посетило:18425

Николай Андрианов. Биография Посетило:16189

Мастер эпизодической роли Посетило:24918