Сассексы в гневе: Герцог и герцогиня ответили автору скандальной книги
15.03.2026 07:18:00
Она стоит у глухой стены. Петербургский двор-колодец, мокрый снег, пальто нараспашку. «И меня ненавидят стихи», — напишет она в эту ночь.
Строчки родятся злые, ахматовски-точные, с матерком и молитвой пополам. Стихи действительно ненавидят. Как ненавидят живую ткань, в которую врезаются чужим, слишком громким голосом. Голосом киевлянки, которая пятнадцать лет учила студентов толерантности, а теперь пишет «Расстрельную стену» в городе, ставшем для нее обещанием рая.
Четыре года назад здесь же, в Петербурге, она записывала рок-альбом с харьковским музыкантом. Назывался «Майяк». Тогда ей казалось: диалог возможен.
Сейчас — ноябрь 2021-го. До большой войны пять месяцев. Она уже отрезана от Украины, от отца, от прежней жизни. Но главный разрез еще впереди.
Четырнадцать лет до этого вечера.
Осень 2006-го. Киев, университет Драгоманова. Молодая кандидат наук защищает докторскую о диалоге культур. Тема кажется архаично-мирной: как разным традициям говорить друг с другом, не сливаясь и не уничтожая.
Евгения Бильченко родилась в Киеве 4 октября 1980 года. Интеллигентная семья, украинский язык дома, русский — в стихах. Позже она скажет: «Я корнями — киевская, голосом — петербургская». Эта раздвоенность не выбор, а география: мать городов русских и имперский Петербург для нее — ветви одного дерева.
К 2012 году она доктор наук, автор двух монографий, профессор. Пишет пятнадцать поэтических сборников за десять лет. Переводит украинских поэтов на русский. Украинских — на русский. Жест, который через пять лет станет невозможным, а пока — просто работа.
21 февраля 2014 года. Институтская, сгоревший Дом профсоюзов, пахнет гарью и сыростью. Она публикует стихотворение, которое разлетится по соцсетям за час:
«Я — мальчик. Я сплю, свернувшись в гробу калачиком. / Мне снится футбол. В моей голове — Калашников…»
Это не столько поэзия, сколько крик. Стихотворение назовут «гимном Майдана», а Бильченко — «поэтессой революции». Она волонтерит для «Правого сектора», возит на фронт амуницию, тактические обвесы для оружия. Вера в то, что она на стороне добра, абсолютна.
Но внутри уже начинает работать кислота.
2015-й. Она едет на Донбасс. Видит обе стороны — не по телевизору, не из киевских кулуаров. Видит, как умирают те, кого она считала врагами. Прекращает волонтерскую деятельность. Никаких заявлений, никаких манифестов. Просто тишина.
2016 год. Пишет «Прощание с деревом»:
«Этот путь выбирали — не мама, не папа, — а ты. / Друг твой ясень летит над землей, как подстреленный ястреб…»
Дерево — метафора ствола, рода, корней. Их спиливают. Она наблюдает.
Три недели в Москве и Петербурге. Творческие вечера, блогерские каналы, студия звукозаписи. Ее принимают тепло. Она пишет цикл, который через год выйдет в «Дружбе народов».
Стихи этого периода — попытка удержать равновесие на канате, натянутом между двумя берегами.
«И легок слог, / Как маленький Шевчук, / Когда пешком под стол ходил на танке».
Шевчук, Пастернак, Гумилев, Бердяев — культурный код, общий для Киева и Петербурга. Она верит: поэзия сильнее границ.
«Ты проходишь сквозь группы в хаки. / Твой шаг упруг».
Это самоубеждение. Попытка доказать себе, что можно остаться человеком, когда вокруг — группы в хаки. Любые.
16 января 2021 года вступает в силу закон об украинском языке в сфере обслуживания. Бильченко пишет пост: «Украина — колония Америки. Националистическая цензура овладела не только медиа, но и наукой».
Это момент невозврата.
Ей грозят увольнением. Она не извиняется. В июле 2021-го ее отстраняют от преподавания. Квартиру вносят в базу «Миротворец». Возле дома — люди в форме.
Отец пишет публичное заявление об отречении.
Она уезжает в Россию. Не беженкой — подчеркивает это особо. «Я выбрала Россию до войны, когда республики еще не были признаны».
В Петербурге она пишет книгу о городе. Называет «Парадиз».
Это странная книга. В ней почти нет политики — только культурная память, спрессованная в архитектурный ландшафт. Ахматова, Гумилев, Достоевский. «Убивающий током стихи».
«Я живу у стены со стихами, / И меня ненавидят стихи. / Вот такая теперь русская, мать её, литература: / Из таджикской шавермы, из французского рататуя, / Из книг запрещенных про ополчение…»
Она встраивает себя в традицию — и выпадает из нее. Стихи действительно ненавидят. Они сопротивляются этой насильственной укорененности.
2022 год. Она дает интервью петербургскому телеканалу. Говорит: «Вернусь домой, когда над Киевом поднимут триколор».
Для бывших соратников по Майдану это окончательное предательство. Для новых «патриотов» — недостаточно. Она все еще говорит по-украински с матерью. У нее остались друзья в Киеве. Она не умеет ненавидеть правильно.
Апрель 2025-го. Она пишет в Telegram: «Меня использовали как презерватив и выбросили».
Травля в России оказалась страшнее украинских допросов. Александр Кофман, поэтесса Анна Долгарева, бывшая журналистка Оксана Шкода — те, кого она считала «своими», требуют ее исключения из литературного процесса. Обвинения стандартные: хищение волонтерских средств, плохие стихи, сотрудничество с СБУ.
Ни одно не доказано. Ни одно не опровергнуто фактами. Это работает иначе: достаточно подозрения.
«Даже пророссийские украинцы никогда не станут в России своими», — комментирует украинский блогер.
Она отреклась от родителей. От прежних убеждений. От Украины. Но шрамы акцента, киевский адрес в паспорте, стихи о Тарасе Шевченко, написанные когда-то — «Доктор Тарас Григорьевич, плохо мне!..» — все это не смыть.
Ее стихи переведены на 23 языка. Это факт, который не отменить никакой политической конъюнктурой.
Пятнадцать поэтических сборников. Сотня научных статей. Магистерская программа по толерантности, которую она разработала в Киеве и которая действовала до 2021 года.
И — биография, превратившаяся в руину.
Поэт линии разлома — не метафора. Она действительно живет на тектоническом стыке. В 2014-м — «мальчик, спящий в гробу». В 2018-м — «друг мой рай, друг мой ад». В 2025-м — пустота между «быть» и «не быть».
«Жизнь — уже не мила. Смерть — все так же страшна. Промежуток / Между "быть" и "не быть" не приносит желанный покой»
Она писала это в 2016-м, за год до первой поездки в Петербург. О дереве, которое рубят. О себе.
Сегодня Евгении Бильченко 44 года. Она живет в Петербурге, пишет стихи, которые почти не публикуют. Российские литературные журналы, еще вчера открывавшие для нее страницы, сегодня осторожничают. Украинские — закрыты навсегда.
Она выбрала путь и теперь пожинает его плоды. Но в истории русской поэзии XXI века останется не коллаборантка и не жертва, а автор строк, которые невозможно забыть:
«И легок слог, / Как поздний Пастернак: / Смертельная божественная ясность»
Эта ясность — не про политику. Она про последнюю правду человека, оставшегося один на один с историей.
Евгения Бильченко - фотография из архивов сайта
| Родилась: | 04.10.1980 (45) |
| Место: | Киев (SU) |
