Автор: Андрей Пуминов [08.06.2006]

Гибель Зои я пережила почти физически (отрывок из воспоминаний)

ДВЕ ТЕТРАДИ в мягких малиновых обложках, здорово потрепавшиеся, поблекшие, обветшавшие. На каждой, уже, разумеется, много позже, написано от руки карандашом: «ЗОЯ. Лето. 1942. I тетрадь», «ЗОЯ. Лето. 1942. II тетрадь». Открываю первую тетрадку, и сразу на обороте ее обложки бросаются в глаза торопливо записанные карандашом два адреса: адрес товарища-фронтовика и адрес матери другого товарища-фронтовика, тогда числившегося в пропавших без вести. И эти две карандашные записи так отчетливо восстанавливают атмосферу, я бы даже сказала, самый воздух тех дней, тех лет, того лета. Да-да, я все помню. В конце зимы я улетела в командировку в блокадный Ленинград, вернувшись оттуда, я, едва началась навигация, поехала на Каму повидать дочку, которая была всего на несколько месяцев старше первого дня войны. И только по возвращении в летнюю, немноголюдную, неповторимую Москву, где на бульварах росла высокая, по пояс, трава с полевыми цветами, села за работу.

Первая страница первой тетрадки убористо исписана карандашом примерно на две трети.

А дальше без всякого интервала идут подряд записанные, оборванные, неоконченные черновые строки.

Я вспоминаю зимний вечер, заснеженный, затемненный, и дом поэта Павла Антокольского, куда съезжались и сходились все, кого судьба тогда забрасывала в столицу. Я не помню, кто там был в тот вечер, — кроме хозяев я запомнила только Леонида Первомайского, — когда из рук в руки переходил номер «Правды» со статьей Петра Лидова, с фотографией девушки, повешенной в Петрищеве. Оно было словно изваяно из мрамора, это девичье тело с откинутой головой, с петлей на шее. Девушку звали Таней, и статья была названа этим именем. Она была опубликована 27 января 1942 года. А 18 февраля в «Правде» появилась статья «Кто была Таня». Тогда мы и услыхали в первый раз имя Зои. Все это глубоко волновало, но я еще не думала о том, что буду писать о ней.

Однажды, обедая в столовой тогдашнего Клуба писателей, я услышала, как за соседним столом некий поэт в разговоре с товарищами вдруг сказал очень громко и убежденно: «А вот о Зое я напишу!» Словно какой-то механизм сработал во мне, и в мозгу прозвучало: «Нет уж, о Зое напишу я!» Вот это и было началом.

С той поры я неотступно думала о том, как приступить к работе. Характер героя должен был стать основой поэмы — я быстро поняла это, и вся моя работа была направлена на то, чтобы как можно глубже вникнуть в него, понять его, раскрыть его. Впервые в жизни я приступила к такой большой работе, впервые в жизни должна была писать не о себе, впервые в жизни вставала перед задачей «собирать материал». Надо было пройти по следам Зои, расспрашивать о ней, встречаться с теми, кто знал ее, с ее близкими. Это было трудно — все было так трагично и так недавно. Я присоединилась к киношникам — к Л. Арнштаму и Б. Чирскову, они собирали материалы для фильма, разговаривали с людьми, а я сперва тихо сидела и слушала, а потом, освоившись, начала и сама спрашивать, присматриваться.

В РАБОТЕ я порой чувствовала себя ровесницей Зои, но порой вспоминала, что я старше и больше знаю жизнь, и сложности ее, и радости ее, те, которые Зоя уже не узнает, и становилось мучительно жаль ее, жаль по-взрослому, почти по-матерински. Работала я самозабвенно, и работа очень помогала мне в трудное лето 1942 года. Но конец работы не только не стал для меня радостью, но, наоборот, вверг меня на некоторое время в сложное и тяжелое душевное состояние. Мне не скоро стало ясно, что и гибель Зои я пережила почти физически…

Весной сорок третьего года я получила письмо от одной московской учительницы с добрыми словами и обещанием вознаградить меня «плодами своих трудов». Я, разумеется, поняла это как образ. И вот однажды осенью поздним вечером пришла молодая девушка, очень типичная для Москвы тех дней, в старой курточке, из которой она явно выросла, с тяжелым рюкзаком за плечами. Девушка оказалась дочкой той самой учительницы, а в рюкзаке у нее была огромная тыква со своего огорода. Это и были «плоды своих трудов». Не буду скрывать: она очень украсила наш тогдашний рацион, эта огромная золотая тыква…

Когда мне приходится переиздавать поэму, я неизбежно понимаю, что есть в ней страницы, которые я написала бы сейчас иначе. Но я не меняю их и не вычеркиваю — тогда, когда писалась поэма, я понимала явления жизни именно так, как написала их тогда, и менять это отношение в соответствии с моими изменившимися представлениями было бы фальшью. Вот так это было. Так, а не иначе…

БЫТ ломал меня с жестокой неумолимостью. Муж мой, как и я, еще учился, был аспирантом Московской консерватории, жить мы начинали на две стипендии. Родился сын. Тяжелая болезнь на время вообще лишила меня возможности писать. А когда все начало налаживаться, в работе обнаружились серьезные трудности совсем иного характера. Что-то кончилось, что-то было исчерпано, нужно было находить новые темы, новые источники сил, а жизнь держала на месте, не позволяла шагу ступить вперед, оторваться от земли. Писала я тогда мало и все что-то не то, что-то очень неотчетливое и неорганичное. И вот тогда меня постигло несчастье, страшнее которого ничего не могло быть, — после долгой тяжелой болезни умер мой маленький сын. Горе, потрясшее меня, перевернув мою душу, открыло в ней, видимо, новые источники жизненной и творческой энергии, и меня словно что-то швырнуло в работу. Это была бессознательная форма самозащиты, потому что работа, и только она, могла меня поддержать и спасти в то время.

Мне кажется, что в моей писательской судьбе развитие вглубь вообще всегда шло за счет очень нелегкой жизни, в которой мне ничто не давалось просто, в которой было много суровых испытаний. Если считать, что характер не есть нечто врожденное, что его формирует и координирует жизнь, то именно она и лишила меня склонности к идиллическому восприятию явлений действительности и сделала эту черту глубоко чуждой мне и в жизни, и в искусстве. Поэтому же, вероятно, у меня всегда в лучшем случае улыбку вызывают всякие организационные меры, предпринимаемые аппаратом Союза писателей, для того чтобы помочь писателям глубже изучать жизнь. Изучать можно ту или иную область труда, науки, общественной деятельности, и это, кстати сказать, не представляет особенной сложности для культурных и грамотных людей, а жизнь не изучить, ее надо прожить, прочувствовать сердцем и кровью, только тогда о ней можно по-настоящему писать.

Tags: #очень #жизни #жизнь #писать #работе #карандашом #словно #работа #впервые #время #которой #новые #гибель #пережила #физически

Дополнительные фотографии