Людибиографии, истории, факты, фотографии

Марина Ладынина

   /   

Marina Ladynina

   /
             
Фотография Марина Ладынина (photo Marina Ladynina)
   

День рождения: 24.06.1908 года
Возраст: 94 года
Место рождения: с. Скотинино, Красноярский край, Россия
Дата смерти: 10.03.2003 года
Место смерти: Москва, Россия

Гражданство: Россия

ЖИТЬ НАДО С ВОСТОРГОМ

Актриса

Замечательная актриса признается, что дружба - это единственное, что никогда ей не надоедало

VK Facebook Mailru Odnoklassniki Twitter Twitter Twitter Print

21.10.2007

Марина Ладынина - последняя суперзвезда советского кино - накануне своего дня рождения дала интервью. Интервью Марина Алексеевна давать не любит - даже сейчас, когда с телеэкрана не сходят ее фильмы. Их немного, но каждый был прямым попаданием "в яблочко": "Богатая невеста", "Свинарка и пастух", "Кубанские казаки", "В шесть часов вечера после войны"... Когда вспоминаешь фильмы Ладыниной и облик актрисы, утонченный, даже несколько аристократичный, хотя она играла больше всего героинь из колхозной жизни, кажется, что должна была она вырасти в староинтеллигентной семье с давними театральными традициями, с портретами великих актеров на стенах, с книжными полками, прогибающимися под тяжестью шедевров мировой литературы. А на самом деле?

Марина Ладынина фотография
Марина Ладынина фотография

- Яродилась в небольшой сибирской деревне Назарово близ города Ачинска Красноярского края, - говорит МАРИНА ЛАДЫНИНА в начале беседы. - Мама была совсем неграмотная, отец - малограмотный. Я же с детства очень любила читать, и у меня была потребность рассказывать прочитанное. Помню зимнее крыльцо и мы с ребятами сидим под лавкой, чтобы ветер не дул, и я рассказываю. Возвращаясь в дом, я продолжала читать свои любимые книги. Читала при керосиновой лампе, иногда при отблеске огня из печки, пока не догорят последние угольки... Однажды, вот так зачитавшись, я забыла вовремя вынуть хлеб из печки. Когда пришла мама, мне сильно досталось за мою неуемную страсть к чтению.

Реклама:

- Каковы истоки любви к актерскому искусству?

- Мне кажется, я родилась с желанием стать актрисой. Без меня не обходился ни один детский праздник, юбилейный вечер, любительский спектакль. Я играла на балалайке в оркестре народных инструментов, пела, плясала... Когда на базарной площади выступали цыгане, я выскакивала из толпы зрителей и плясала вместе с ними.

- Расскажите о первых артистических впечатлениях, ощущениях

- Мы жили тогда в Елабуге. Местная богатая купчиха организовала в благотворительных целях детский спектакль. Назывался он "Птичий переполох", и в нем было занято очень много детей, которые играли разных там птичек, жучков, паучков... Меня она выбрала на главную роль - "Весны". Специально для спектакля было сшито роскошное платье, которое укладывалось в красивую коробку, домой его брать не разрешалось.

Помню, как после "премьеры" я стояла за кулисами на столе (мама меня переодевала) и горько плакала. Ко мне подходили родители других детей и спрашивали: "А почему наша "Весна" плачет?" А я отвечала: "Я неправильно такие-то слова сказала". После этого спектакля я получила и свои первые в жизни цветы... По соседству с нашим домом находился особняк местного "короля" аптек, и мы с ребятами часто стояли около чугунной ограды его сада и смотрели, как богатые дети играют в крокет. На второй день после спектакля, когда мы вот так же стояли и смотрели, из глубины сада к нам подошел сын хозяина, Вова Батеркампф, и протянул мне сквозь прутья ограды одну розу. Было мне тогда 6 лет.

В городе Ачинске, где я заканчивала школу, было прекрасное здание на берегу реки Чулым - старый драматический театр. Кроме постоянной труппы, на его сцене часто выступали гастролеры, и меня иногда приглашали на подмену заболевших или не приехавших артистов. В городе каждый раз расклеивали афиши, и я с наслаждением прочитывала на них свою фамилию. Нередко после спектакля режиссеры звали меня уехать с их коллективом... Но, несмотря на то, что все помыслы и устремления моего детства и юности были направлены к сцене, театру, я твердо знала: этого делать нельзя. Для того чтобы стать настоящей актрисой, надо учиться.

Лучшие дня


Встреча с возлюбленной через 75 лет
Посетило:121
Кей Ти Роббинс
Первый секс-символ Страны советов
Посетило:67
Наталья Селезнева
Василь Быков: Жестокая правда 'убитого поколения'
Посетило:59
Василь Быков

- Как же вы поступили в ГИТИС?

- Сначала у меня не было ни возможности, ни представления - как это сделать. Нас в семье было четверо детей, я - старшая, и с ранних лет мне приходилось не только помогать матери по хозяйству, но и стараться заработать в дом лишнюю копейку... Поэтому, окончив девятилетку с педагогическим уклоном, я поехала в степную деревню сельской учительницей. Но желание стать актрисой, по счастью, меня не покидало, и спустя три года я приехала в Москву на третьей полке плацкартного вагона.

В ГИТИС меня приняли сразу как "особо одаренную", освободив от сдачи общеобразовательных предметов. Мечта моя осуществилась, когда, окончив институт, я была зачислена в труппу Московского художественного театра.

- И каковы были ваши первые роли и первые фильмы?

- Я еще училась в ГИТИСе, когда знаменитый в то время режиссер Желябужский пригласил меня на эпизодическую роль в своем новом фильме "Просперити". Это была роль слепой цветочницы. Мои съемки продолжались буквально один день. "Тебе ничего не придется особенно делать, - говорил режиссер, - так: немного постоишь перед аппаратом, скажешь несколько реплик, тебя щелкнут - и все!" Каково же было мое удивление, когда в день премьеры фильма я обнаружила у входа в кинотеатр "Колосс" огромный рекламный щит с моим изображением.

В последующие дни я часами стояла у этого плаката в надежде, что прохожие меня узнают. Я даже пристраивалась к нему как будто невзначай лицом к смотрящим, но меня все равно никто не узнавал. Ребята в общежитии, зная это, спрашивали, смеясь: "Ну что, Ладынина, узнал тебя кто-нибудь сегодня или нет?"

Дело в том, что я никогда не хотела и не мечтала быть киноактрисой. После "Просперити" меня приглашали сниматься многие кинорежиссеры. В том числе и такие известные, как Игорь Савченко и Юлий Райзман, у которого, кстати, любая актриса после первого же фильма становилась знаменитой. Но с кинопроб у Райзмана на главную роль в фильме "Летчики" я... ушла, не дождавшись их окончания, так как опаздывала в театр на репетицию. (После этого случая Юлий Яковлевич говорил, что "у этой белобрысой плохой характер"). Кино и экран в то время не занимали моего воображения, и на участие в киносъемках я смотрела как на проходящие эпизоды моей творческой жизни. И только в 1935 году, когда у меня оказалось немного свободного времени, я сыграла очень интересные драматические роли сразу в двух картинах: "Вражьи тропы" И. Правова и О. Преображенской и "Застава у Чертова брода" режиссера Билинского.

Возможно, меня "узнали" бы и после этих двух картин, особенно после "Заставы", где мои съемки были очень эффектны, но фильм по идеологическим соображениям запретили к широкому показу, а во время войны и вовсе потеряли...

- Как складывались у вас отношения с МХАТом?

- Оба раза отпрашиваться на съемки я приходила к В.И. Немировичу-Данченко. Он отпускал меня со словами: "Ну, что же, сняться надо иногда, заработать там, и все такое. Но никогда не забывайте, что вы - наша, никогда не бросайте театр". Я и не собиралась этого делать, тем более что из вспомогательного состава меня перевели в переменный, я начала репетировать серьезные драматические роли - Шурка в "Достигаеве", Земфира в пушкинских "Цыганах" - и, как я узнала позже, сам Станиславский писал своей сестре: "Как там Ладынина? В ней я вижу будущее МХАТа..." Но жизнь распорядилась иначе...

- Как распорядилась?

- К середине 30-х годов в Москве закрыли театры: Корша, имени Мейерхольда, 2-ю студию МХАТа... Многие актеры, талантливые и знаменитые, перешли в Художественный театр. Там начались уже свои бои, образовывались разные группировки... Станиславский говорил мне: "Этот театр уже не мой".

Помню слова руководителя нашего курса в ГИТИСе А.П. Питровского: "Ничто не проходит так быстро, как время. Если у вас долго нет настоящей работы, - уходите в другое место, ищите". Я подписала договор на главные роли с режиссером Юрием Завадским. Он на базе МХАТа организовал новую студию и должен был уехать с ней в Ростов.

Но именно в тот день, на который был назначен отъезд, меня забрали на Лубянку. Возникли серьезные проблемы с НКВД, и мне было сказано, что ни во МХАТе, ни у Завадского я работать не буду. Студия уехала без меня... Всякие бывают ситуации в жизни, всякие, которые нарочно не придумаешь. Отдельный человек может сам себе изуродовать жизнь, надо говорить и об эпохе. А тут эпоха уродовала мозги и жизнь у целого огромного народа.

Я была совершенно без работы и без денег. Чтобы было на что жить, я брала у знакомых что-нибудь постирать, ставила с домработницами к праздникам домашние спектакли... В это время я и встретила Пырьева, и мне показалось, что я смогу опереться на его плечо. Он увлек меня не съемками, не красотой, а своей любовью. Он умел сделать счастливой очень... Мы случайно встретились у наших общих друзей. В первый же вечер, провожая меня домой, Пырьев сказал, что любит меня и хочет, чтобы я стала его женой... И не оставил в покое ни на один день до тех пор, пока не привез в Киев на съемки "Богатой невесты".

- Не препятствовали вашему отъезду в Киев?

- Разрешили Пырьеву. Он перед этим поставил "Партийный билет", фильм который очень понравился руководству и имел широкий прокат по всей стране. А мне было сказано, что я напрасно пытаюсь спрятаться за его спиной и что в Киеве у них тоже есть "свои люди"... (Так на самом деле и оказалось, а "участие" НКВД в моей жизни закончилось совсем по другим причинам...) Впоследствии я снялась во многих фильмах Ивана Пырьева, но творческое наполнение, дающееся актеру от Бога, талантом, не было у меня удовлетворено этими ролями. Были они, в основном, комедийные и, в общем-то, довольно однозначные, хоть и трудоемкие. А я - актриса лирико-драматического склада, и мне очень хотелось играть, например, Нину в "Маскараде", Катерину в "Грозе" - не пришлось... В.И. Немирович-Данченко, помня меня по МХАТу, говорил Пырьеву: "Вы портите нам хорошую актрису. Она играет у вас не те роли". Но... он был мой муж, и я его любила, да и картин тогда снималось мало...

- Как относился к вам Пырьев во время киносъемок?

- Мы ничем их не акцентировали, и я старалась без необходимости не попадаться ему на глаза. Мне и доставалось наравне со всеми. И только после съемок, когда мы возвращались домой, Пырьев говорил мне в машине: "Ну, здравствуй, мы сегодня еще не виделись с тобой". Иван Александрович вообще в работе был человек сдержанный, безжалостный к себе и к другим. В фильме "В 6 часов вечера после войны" я чуть не сорвала голос. Тональность высокая, для меня неудобная, но что значат неудобства одного актера, если в этой тональности поет хор и играет оркестр? Кроме того, в наших творческих взаимоотношениях сыграло свою роль и еще одно обстоятельство. Мне очень нравится афоризм, принадлежащий одному из крупных режиссеров: "Я не хотел бы снимать свою жену, так как не смог бы прощать ей недостатки и не замечал бы достоинств". Я не могу сказать, что Иван Александрович не замечал моих достоинств, иначе он просто со мной не стал бы работать. Но сниматься в его картинах мне было непросто. Тем приятнее было получить от него (через год после выхода фильма "Свинарка и пастух") телеграмму: "Сегодня смотрел "Свинарку". Оказывается, ты очень хорошо играешь".

Да, на съемочной площадке Иван Александрович действительно бывал иногда громоподобен. Но, во-первых, чаще всего это относилось не к актерам, а к организаторам съемок, за которых мне, все-таки пользуясь своим семейным положением, приходилось иногда заступаться. А во-вторых, Иван Александрович обладал поразительной интуицией и безошибочно угадывал: на кого его окрик окажет подталкивающее действие, а на кого - наоборот. Я помню, как во время съемок фильма "Любимая девушка" Фаина Раневская в течение нескольких дней, приходя на съемочную площадку, только и делала, что подробно рассказывала Пырьеву о том, что у нее болит живот, она плохо спит, у нее оторвались набойки на всех туфлях и так далее и тому подобное. Пырьев терпеливо ее слушал и ни разу не перебил. Но однажды, когда Раневская в очередной раз появилась на съемочной площадке, сказал ей: "Фаина Георгиевна, я внимательно выслушал все ваши проблемы, но с сегодняшнего дня прошу: больше никаких посторонних разговоров. Будем работать". На что обиженная Раневская заметила: "Я пью очень много лекарств. Теперь будет еще одно - "антипырьин". На меня Иван Александрович никогда не повышал голос на съемках после одного случая. Снимали фильм "Трактористы". У меня никак не получалась одна сцена. Атмосфера накалялась. Пырьев все больше приходил в ярость, и в какой-то момент мне показалось, что он вот-вот запустит в меня яблоком, которое держал в руках. (Кажется, он даже успел замахнуться.) Я молча встала из-за стола и, пройдя мимо него, вышла из павильона в коридор. Вся съемочная группа застыла в ужасе... Как мне потом передали: в молчаливом оцепенении прошло несколько минут. Наконец Пырьев тихим спокойным голосом обратился к своему ассистенту: "Пожалуйста, пойдите и попросите Марину Алексеевну вернуться в павильон. Скажите, что я ее приглашаю".

- Как складывалась ваша актерская судьба после фильма "Испытание верности"?

- Актера можно лишить работы, но нельзя его лишить того чувства, что он - актер вообще, целиком и навсегда. Когда у меня не стало никакой работы, и не потому еще, что я не могла работать, а просто так сложились обстоятельства, что мне было сказано, что снимать меня больше не будут... И надо было быть такой упрямой, как я, чтобы овладевать столь несвойственным мне жанром искусства, как эстрада.

На эстраде я осуществила, наконец, то, к чему стремилась всю жизнь: соединила хорошую литературу и музыку. Стихи для меня стали как спасательный круг для утопающего - так я определила в то время свою любовь к поэзии. Это был для меня период долгий и трудный (первое время я дико боялась выходить одна на сцену)... Но, одновременно, - счастливый. Я ни от кого не зависела - была и сценаристом, и режиссером, и исполнителем своих программ. Единственное, что мне было нужно - это музыка, и я еще более внимательно, чем раньше, занялась пением: брала уроки у консерваторского педагога по вокалу Доры Борисовны Белявской. (С ней, кстати, в то же самое время занималась только начинающая тогда Тамара Синявская.)

У меня были педагоги и до нее... и был голос, но... я не могла им владеть настолько, чтобы его показать, и когда я пела, то ушами следила за тем, как он звучит. Белявская сначала не хотела меня брать. "Мариночка, - говорила она, - это ведь очень нудная вещь. Вы - уже апробированная актриса, в опере вам не работать, у вас успех в своей профессии..."

После ее занятий я все равно не была оперной певицей, но выразительность текста стала у меня главной, я могла легко петь для себя самой, меньше уставала. И когда в концерте зааплодировали моим романсам - я была счастлива... Если бы не Дора Борисовна, я бы сорвала голос - так много я выступала, моталась по всему белому свет...

Был конец 40-х годов... Я шла со знакомым режиссером театра по улице и говорила о своем страстном желании работать на сцене. "Зачем вам на сцену? - сказал он. - Вы и на улице как на сцене: вас узнают, почти аплодируют..."

Я обращалась в разные театры и с ужасом убедилась, что даже моя популярность не являлась для меня "плюсом". "Я с удовольствием взял бы тебя, - говорил мне следующий режиссер. - Но меня разорвут на части мои первые актрисы - жена и любовница". "Или я, или она", - ставила ультиматум прима театра имени Вахтангова Рубену Симонову. У других главных режиссеров находились еще более "веские" причины для отказа... Одному нужно было взять актрису, пьесу мужа которой, известного на всю страну поэта и драматурга, собирался ставить театр; второму - чтобы уже мой муж что-то сделал для его труппы, третий - "вообще не любил и боялся киношников". Говорят, что нет таких ситуаций, из которых не было бы выхода. Со временем я поняла, что есть... Мне было очень горько от всего этого. А ходить по инстанциям, просить чиновников, заводить нужные знакомства... я никогда не умела.

- Что предлагали кинорежиссеры?

- В большинстве того, что предлагали, не было никакой темы, так - отдельные кадрики, никакой психологии, - одно "сплошное строительство коммунизма". Это было не кино и не театр, а какой-то новый вид искусства... Было несколько неплохих предложений, которые я по тем или другим причинам не приняла. (Я всю жизнь была склонна к ошибкам, - возможно, я ошиблась, отказавшись от них.) Еще и просто не везло... в 1965 году я снялась в телевизионном фильме "Люди остаются людьми" по повести Пилляра - его "положили на полку". Очень хотел меня снимать Родион Нахапетов, но когда мы встретились, то оказалось, что я выгляжу гораздо моложе, чем он себе представлял. Никита Михалков спрашивал: "Согласитесь ли вы? У меня есть для вас роль в фильме по Лермонтову". Кажется, это должен был быть "Герой нашего времени". Но в результате снимать его так и не стал. Все время что-нибудь запрещали...

- Вы состоите в штате Театра киноактера?

- Нет. В начале 90-х годов в театр, с благословения наших парткомовцев, пришло новое руководство, которое уволило меня по 33-й статье (за прогул без уважительной причины). Но это уже - тема другого разговора...

- Каковы ваши отношения с телевидением?

- Я не то чтобы боюсь разрушить... свой кинообраз. Просто - столько лет прошло. Много раз меня звали рассказать обо всем, но артист не должен жаловаться зрителю. ( Жестоко и несправедливо разлучали с искусством не меня одну. Я не должна жаловаться, я получила и получаю до сих пор - когда выступаю, в письмах - больше любви, больше, чем сделала в искусстве.) Жить надо с восторгом. И сегодняшняя жизнь мне гораздо интереснее, чем прошлая.

- Как вы объясните любовь к вам зрителя?

- Я думаю, что зрители меня полюбили за... мою любовь к ним. И еще, мне кажется, они сумели разглядеть в моих непритязательных ролях меня саму, мой характер...

- Что всегда помогало вам в жизни?

- Прежде всего - мое чувство юмора. Когда мне бывало особенно трудно, я иронически говорила себе: "А-а! Ты думала, что с тобой это произойти не может?!" Юмор - великая сила. Он помогает сказать лаконично самые серьезные вещи. Любой, самый драматичный разговор я старалась закончить юмором. И тогда... все хорошо. Да, я прихожу в панику иногда... Я не могу ровно существовать, все время все преувеличиваю: и очень хорошее, а если нападет на меня плохое состояние, - то и очень плохое тоже. Но даже в самые тяжелые периоды моей жизни я не приходила в полное отчаяние. Я все равно считала, что жизнь, бытие - это благо. У нас раньше в ходу был такой афоризм: "Хуже, кажется, нельзя, а глядишь - назавтра хуже". Факты тяжелых обстоятельств в жизни - они... неоспоримы, они существуют вне зависимости от нас. Если даже человек, выжив в какой-то ситуации, в душе ее так до конца и не пережил, - то все равно жизнь прекрасна и надо жить... Мною всю жизнь владела страсть к познанию - на свете столько интересного. Я стала вникать в существо вещей и, не получив настоящего образования, прослыла эрудитом. Я училась у каждого человека, с которым общалась, - это были мои университеты. Поэтому мне никогда не было скучно, у меня всегда находилось много тем для размышлений. Жалко, что я не стала писательницей. Я, например, очень любила писать письма. (Даже малознакомым людям.) Они у меня всегда были длинные, на несколько страниц.

- Ныне престижно написать книгу своих воспоминаний...

- Я долго не могла взяться за книгу, думала: что же мне мешает? И только потом поняла... Я не считала свою личность настолько выдающейся, чтобы всерьез думать о написании книги. Меня никогда не увлекали исключительные какие-то условия, особое, в чем-то преувеличенное, внимание окружающих. Модное сейчас слово "престижный" не привлекало, не действовало. Писать книгу только для того, чтобы еще раз себя утвердить, - это не для меня. Я не хочу заниматься саморекламой. Я не считаю популярность мерилом чего-то настоящего. С тех пор как меня однажды чуть не раздавила толпа, я массовые комплименты не ставлю ни во что... несмотря на мешки писем, у меня никогда от этого не кружилась голова, я оставалась трезвой. Другое дело - внимательная, уважительная к твоему труду любовь зрителей. Но и ее я считала скорее проявлением любви нашего народа к искусству в целом. Я совершенно лишена тщеславия... Когда в прошлом году меня пригласили участвовать в концерте "Великие и неповторимые", я пошутила: "Великой я себя не считаю, но что неповторимая - это точно".

- Это не излишняя скромность?

- Понятие "скромность", как и все нормальные, непосредственные человеческие качества, давно уже в определенных кругах стало каким-то постыдным. А естественным кажется - разбой, хаос... Быть скромной в приличном уже возрасте - стыдно. А нескромные - молодцы. Они сосчитали всех своих мужей и любовников... получили за свои (и чужие) заслуги всевозможные регалии, награды и премии. И то, что их нескромность зачастую граничит с пошлостью и бесстыдством - люди уже не задумываются над этим - ведь, добившись всего, "нескромные" стали "исключительными". Что же, наверное, это - правильно... Потому что в жизни надо... побеждать. Но я спрашиваю себя: счастливы ли эти люди тем, к чему они так стремились? Выжимание из всех максимума все равно жизнь не делает. Жизнь делает собственный дух.

- Что можно считать вашей большой победой в жизни?

- В последнее время я много думаю о том, как трудно мне было остаться самой собой. И то, что мне все-таки удалось, считаю своей самой большой победой. Я не богата. Нет. Но дело не в том, что у меня ничего нет, - все равно я считаю себя счастливой. Я по-прежнему живу поэзией. Я стихами могу сказать о себе, о своих несчастьях, радостях больше, чем моими рассужденьями. Это - моя главная любовь. В этом мое постоянное, зачастую, может, неосознанное стремление к искусству. Иногда утром, еще во сне, в полусне: шквал отработки, проверки огромного количества стихов. С такой лихорадочной силой это меня охватывает, что нельзя передохнуть - одно за другим, одно догоняет другое - остановиться не могу... Ахматова, Гумилев, Петефи, Бодлер, Бернс... Особенно люблю Есенина: когда я его читаю - мне кажется, что он со мной разговаривает.

- Можно вынести одиночество?

- Я не выношу одиночества. И я не могу быть одинокой совсем, - я должна общаться, и все то, что я чувствую, - я этим обязательно должна поделиться. Ведь те же стихи: тогда ты понимаешь, что выучил, когда ты прочтешь кому-нибудь... Как ни странно, мне, человеку, который вообще много думает, все время "решает" какие-то философские вопросы - всегда был необходим живой человек. Жизнь другого человека интересовала меня больше, чем моя собственная... Я всегда очень высоко ценила дружбу - она для меня значила даже больше, чем любовь. Это было единственное, что мне никогда не надоедало. У меня были замечательные друзья. Я могла приехать к ним и остаться жить навсегда - я бы им не помешала. И если у меня происходило какое-то несчастье, они могли бросить все свои дела и постараться быть вместе со мной в это время, чтобы мне было легче. Конечно, таких друзей было немного - много их и не бывает - но они были.

- А разочарование в людях?

- Приходилось... Но всякий раз любого человека, с которым впервые сталкивала меня судьба, я встречала с любовью. И хотя я знала, что потом в жизни он может оказаться совсем не такой, а даже резко другой, и мне будет больно, и придется долго расплачиваться за свою ошибку - это не могло изменить моего доброго восприятия каждого человека... Вера в людей оставалась неизменной ни при каких доказательствах моей ошибки.

- Как быть, если кто-то заведомо делает вам плохо?

- Я считаю, что тот, кто это делает, только и ждет, что ты среагируешь... Так вот, я стремилась никогда не доставлять им такого удовольствия... Мир устроен так, что всегда существуют Моцарт и Сальери. Кому-то постоянно нужно питаться ненавистью и сжирать себя этим. Я, например, никогда не буду при плохих отношениях с человеком говорить неправду о тех достоинствах, которыми он обладает. Главное - всегда оставаться честной перед самой собой... Я долго не понимала, что существует зависть, и среди многих своих коллег была дура дурой, как слепая между ними. Один мой близкий знакомый, сценарист, мне как-то сказал: "Машка, ты какая-то недоразвитая..." Жизнь показала, что слишком большая непосредственность и искренность - это плохо, над тобой же еще будут смеяться. Надо уметь сдерживать себя. (Сейчас мне кажется, я "доразвилась".)

- Вы жили в сложное время, когда обстоятельства истории "играли" людьми и их судьбами. Наверняка и вас коснулись сложные перипетии нашей истории?

- Расскажу такой случай. Со скульптором Вучетичем я познакомилась много лет назад и потом часто встречались на больших приемах. И каждый раз, когда встречались, он говорил: "Я хочу вас лепить!" Тамару Макарову, например, он "вылепил", скульптура стоит в Третьяковке. А я отвечала: "Некогда мне" - то на гастроли уезжала, то занималась семьей. Я вообще не стремилась, говоря современным языком, делать себе паблисити.

Шли годы. Мы вновь встречались, и он все спрашивал: "Когда же я буду вас делать в бело-розовом мраморе?" - "Теперь надо бы в сером!" - острила я.

Однажды в каком-то городе Вучетич попал на мое выступление. Потом появился в гостинице и восторженно произнес: "Билеты на ваш концерт нужно покупать вдвойне, один, чтобы увидеть вас, а второй - чтобы насладиться тем, как искренни вы на сцене!" - в общем, сделал мне тогда серьезные комплименты. А потом опять исчез, и мы долго не встречались.

И вот как-то в нашей квартире на Можайском шоссе раздается звонок: "Это Вучетич. Разрешите зайти? Я у вашего подъезда". А до этого он никогда у нас не был. И уточняет: "Муж дома?" А за несколько дней до этого звонка мы с Иваном (Иван Пырьев - супруг Марины Ладыниной. - Ред.) должны были уехать в командировку в Венгрию. У нас уже были сложены чемоданы, но мы получили отказ - в Венгрии только что произошло восстание, был 1956 год, и правительство нашей страны не гарантировало нашу безопасность. (Позже я побывала там с эстрадной группой, мне много рассказывали о восстании, о том, как подавили его наши десантники... Я видела площадь в Будапеште, где произошли главные события.)

Итак, я говорю Ивану о звонке Вучетича. А он терпеть не мог, чтобы приходили люди. Но человек просит, я не могла сказать, что нельзя. "Черт с ним, - отвечает, - пусть заходит!" Мы жили замкнуто, не по-светски, наслаждаясь покоем в нашем доме, который был нам очень приятен. И пока Иван не вступил в партию, а он поздно вступил, в середине 50-х, и не начал заниматься всеми этими общественными делами, нам было очень уютно вдвоем, и наша семейная жизнь была для нас лучшим временем нашей жизни...

Предлагаю гостю чай, кофе. "Нет-нет, я - по делу", - и подает мне письмо, которое он привез в надежде, что мы его подпишем. Это было Обращение к правительству о том, что пора начать "завинчивать гайки" и покруче обращаться с интеллигенцией. Иначе в нашей стране может произойти то же самое, что и в Венгрии, и у нас тоже будут вешать... Так что, в общем, ему показалось: мало у нас арестовывали и все такое...

Когда я читала это обращение, то обратила внимание на подписи. Там было две фамилии, Константин Симонов и Илья Эренбург.

Закончив читать, я молча передала письмо мужу... "Ну что же, если нас повесят, то хоть в хорошей компании".

Вучетич ушел ни с чем... Позже Иван рассказывал нашим друзьям, что в тот момент подумал: "Если я сейчас подпишу, то Маша начнет собирать чемоданы, мне надо будет ее уговаривать, стоять на коленях, говорить, что я без нее жить не могу, - и решил, что все это будет для меня слишком хлопотно и лучше все-таки до этого не доводить"...

И хотя у него были и другие, как и у меня, гражданские мотивы для отказа, но правда и то, что почти все время, что мы были вместе, Иван - человек очень властный и самолюбивый - прислушивался к моему мнению и высоко его ценил. Для него, например, достаточно было моего присутствия в зале, чтобы он отказался от чтения доклада, в котором "разоблачались" космополиты. Хотя по должности, которую он занимал, он обязан был это сделать. Я помню, как на одном таком собрании все очень активно нападали на Сергея Юткевича, даже евреи, даже его бывшие друзья-товарищи. Особенно усердствовал Донской. Я не смогла досидеть до конца его "речи", - меня буквально тошнило от ужаса. Донской был нашим соседом по дому и часто приходил играть с мужем в шахматы. (Ивану обязательно нужно было во что-нибудь играть: в карты, на бильярде, в шахматы или работать, писать свои сценарии...) Но после этого случая я сказала мужу: "Имей в виду, когда он будет приходить к нам, я могу собрать вам на стол, но я уйду, так как ни общаться, ни просто быть в одной комнате с ним не хочу!"

- Расскажите, пожалуйста, о близких друзьях из актерской среды.

- Я могу гордиться, что моими большими друзьями были такие замечательные артисты, как Борис Андреев, Николай Черкасов, Иван Переверзев, Марк Бернес... К сожалению, вы правы: мало осталось тех, кто тебя давно и хорошо знал. Сравнительно недавно, в апреле прошлого года, не стало Петра Петровича Глебова... Я разговаривала с ним за два дня до его смерти. Он был уже очень болен, но, уходя, нашел в себе силы сказать мне слова, которые сделали меня счастливой... И я тогда подумала: каким солнцем может быть человек человеку и какой прекрасной могла бы быть жизнь...

В тот день он сказал: "Во всех компаниях, где мы были, ты была украшением общества: веселая, остроумная, не позволяла себе ни на кого жаловаться, не сводила никакие счеты. Ты - аристократка духа. Я тебя всегда защищал от нападения этих злых баб... которые из зависти отравляли тебе жизнь. Был бы доволен Бабочкин: какой у тебя голос, какая дикция. Ты украшаешь жизнь - живи подольше. Ты светишь своей жизнерадостностью, своим умом, своим красивым голосом - и свети нам всем подольше..."

Generic placeholder image
Ирина Седенкова
Люблю исследовать биографии интересных людей




Ваш комментарий (*):
Я не робот...

Лучшие недели


Виктор Муженко
Посетило:2013
Виктор Муженко
Иван Батарев
Посетило:1059
Иван Батарев
Жуткая история хоккеиста СКА
Посетило:3582
Максим Соколов мл.

Добавьте свою новость

Здесь
history